Правило неповиновения

За спиной рычит ещё одно чудовище, которое она не сразу заметила. Откуда только оно могло прибежать, – думает Люмин, пока монстр ещё где-то за ближайшими деревьями и, кажется, злится не именно на неё, а на тот факт, что не может её найти. Люмин быстро осматривает всё, что находится в сундуке, забирая только необходимые артефакты, и осторожно шагает к скале, пытаясь сильно не шуметь. Она слышит треск элементальной магии и с полным возмущения выдохом перехватывает поудобнее меч, потому что за этим звуком следует тихий хохот мага Бездны. Они умнее великанов вроде того, что ищет её среди деревьев, поэтому так наивно прятаться у неё долго не получится. Перед лицом возникает одно из самых противных заклинаний таких магов – огнедышащая голова – но сразу же исчезает, сопровождаемое болезненным хрипом мага, когда Люмин успевает только пригнуться, чтобы всполох огня прошёл над её головой. Она видит, как сквозь маску мага проходит острая стрела, заставляя монстра ещё громче вопить и корчиться. В следующую секунду его голову отсекает от тела острый водяной клинок. Люмин в тот же миг хмурится и силой заставляет себя не отрубить ногу по щиколотку рядом стоящему Тарталье. – Ого, почетный рыцарь, не ожидал тебя здесь увидеть, – совершенно не искренне удивляется Чайльд и смотрит на выпрямляющуюся Люмин с превосходством во взгляде. – Испугалась тех монстров? – она с силой взмахивает мечом в опасной близости от его руки, но Чайльд даже не вздрагивает. – Осторожнее, не поранься, – кивает он на её меч. Так и хочется поранить обо что-то зазубренное его лицо. За то, что он мешает своим нахождением на её поле боя. За то, что смотрит на неё, как на слабачку. За то, что ни во что не ставит её, произнося «почётный рыцарь» со сквозящим сквозь речь пренебрежением. Как будто бы «Одиннадцатый Предвестник» звучит в сто раз лучше, чем это. – Убирайся, – бросает Люмин, уходя в сторону Ваншу. Нужно доложить хозяйке, что ещё несколько дней дороги к постоялому двору будут безопасными.

***

– Ты просто безумец, Тарталья, – бросает ему Люмин, стирая со лба чью-то кровь. Он неожиданно для самого себя слишком долго находится в форме духа и более не выдерживает. Из рук выпадает водяное копьё и, не долетая до пола, растворяется. Унизительно. Не хватило сил разобраться с этой проблемой даже с использованием глаза Порчи. Чайльду кажется, что он наконец начинал понимать, какую цель Люмин преследует. Он долго пытался связать то, что наговорила Паймон в ресторане, разговоры об Архонтах и вылазки Люмин в самые отдалённые места регионов, где нет, казалось бы, ничего, кроме многовековых развалин. А ещё она ненавидела Фатуи. Сначала Чайльд решил, что это из-за того, что они и вправду помешали её встречам с Архонтами в прямом смысле. А потом вдруг его всего прошило, когда очередная версия сошлась со всей известной ему информацией, как идеальный кусочек паззла. Может, это и звучит бредово, но вдруг Люмин тоже пытается добыть сердца Богов? В таком случае, её путешествие от одного Архонта к другому и ненависть к Фатуи, которые уже дважды оказались на шаг впереди неё, оправдываются. И дальше, как это часто бывает с помешательством на чём-то, Чайльд не может отделаться от этой мысли. А когда Путешественница появляется в Золотой Палате, где хранится экзувия Моракса, его предположения только лишний раз подтверждаются. Вот же она, стоит рядом с телом Гео Архонта, в котором он не находит сердца Бога. Как же всё, оказывается, было очевидно. – Это ты украла его? Злость от того, что его пытались надурить, молниеносно скапливается в ладонях и вырывается электрическими разрядами по воде, что остаётся после его атак. – Решила обхитрить Царицу? У него, у Предвестника, стащили сердце Бога прямо из-под носа! И кто? Какая-то девчонка без каких бы то ни было выдающихся способностей. – Зачем ты ищешь сердца Бога? Так глупо с её стороны надеяться, что он её после всего этого со спокойной душой отпустит отсюда. Она раздражает его своим напускным непонимающим взглядом, своим «Что ты имеешь ввиду?». Что он имеет ввиду? Что покинет она это место только с остановившимся сердцем. Сжимая крепче кулаки и ощущая покалывание под пальцами, он уже представляет, как Золотую Палату именуют гробницей Почетного Рыцаря Мондштадта. Проиграть в этот раз почему-то оказывается не так страшно и мерзко, как ему казалось. Да, всё это до безумия унизительно, но он сможет это пережить. Он и не думал, что ему придётся однажды сражаться с кем-то, кто, не являясь пользователем глаза Порчи, владеет двумя стихиями, а ещё совсем не мог предположить, что это будет Путешественница и он ей проиграет. – Ты придурок, – выдыхает она, переставляя поудобнее меч перед собой и опираясь на него – всё равно придется нести в кузницу после ударов Чайльда, сила которых отзывалась звоном в её руках, сжимающих рукоять. – У меня нет сердца Бога, чего бы ты там себе ни напридумывал, больной идиот. Он смеётся, и в его улыбке между зубами блестит красным цветом кровь. – Так много оскорблений подряд от тебя я ещё не слышал, – он хрипит, сжимая ладонью ткань на груди, но пальцы быстро расслабляются. Тело не хочет ему подчиняться. Люмин окидывает его нечитыемым взглядом и долго молча стоит, обдумывая свой следующий шаг. К сожалению, он сам собой возникает, вынуждая её с болезненным стоном выпрямиться и поднять в руки меч. В городе стоит грохот, который добирается до этого места. Она слышит воющий ветер даже здесь, а нехорошее предчувствие жёстко опускается холодом по горлу. – Не ходи туда, – сипло просит Чайльд, пытаясь подняться, чтобы сесть, а Люмин машинально твёрдо опускает его ладонью обратно, на короткое мгновение представив на месте Тартальи своего брата. Они одновременно непонимающе друг на друга смотрят. Самый неподходящий момент для самой ненужной заботы. Чайльд перехватывает её руку на своей груди, когда Люмин пытается отстраниться. – Серьёзно, не ходи. – Почему? – доверчиво срывается, будто это не самый ужасный кандидат на её доверие из всех существующих. Тарталья выглядит по-настоящему вымученным. – Я поднял со дна моря Бога, которого когда-то одолел Гео Архонт. Святая Царица, он, наверное, сошёл с ума, если действительно увидел на пару секунд пробежавшую по губам Люмин усмешку. Она слишком гордо для избитой и некрепко стоящей на ногах девушки поднимает подбородок, будто на ходу становясь прочнее и крепче. – Какой же ты идиот, у меня нет слов. Он действительно безумец, если на её лице в это мгновение играет нечеловеческий азарт. Кто-нибудь, скажите честно, он просто видит свое отражение в её глазах? Не может она так смотреть. – Хочешь, скажу тебе правду, Предвестник? Сквозь него будто проходят сотни игл, не задевая органов, и от этого становится до одури счастливо и хорошо внутри, хотя радоваться здесь совершенно нечему: хаос, которым он должен был воспользоваться, теперь может и его самого поглотить. – Говори, принцесса, – замечая, что ей нужно его согласие на истину, он смеётся. Такая правильная и в то же время наглая. – Только поторопись, я могу и не дослушать до конца. – Слишком много ноешь, – тише добавляет она, стоя рядом с ним и смотря ему в лицо сверху вниз. – Правда в том, что у меня нет никакого сердца Бога, как ты мог догадаться. А ещё нет глаза Бога, – Чайльд поднимает брови. – Об этом, вижу, ты не знал. Я не ищу ни того, ни другого. – Тогда чего? Честно говоря, он, наверное, всё же заставит себя выжить, если она не ответит. Нельзя вот так всё переворачивать в голове у людей, а потом молчать. Но она всё равно смотрит на него совсем не так, как каждый раз до этого дня, и ничего не отвечает, уходя навстречу очередной битве. – Остановись! – рявкает Чайльд уже в пустоту и остаётся один. – Твою мать, – выходит шёпотом, когда перед глазами всё темнеет. Что ж, придётся уползать от какого-нибудь жалкого миллелита, который случайно его обнаружит тут и решит убить, пока Предвестник спит. Не на того, как говорится, напал. Он оружие, которое даже без рук и ног будет обязано выстрелить в цель.

***

Эта ненормальная девчонка заставляет его побороться за собственную жизнь, когда он уже давно смирился с тем, что ради Царицы пойдёт на смерть с поднятыми над головой руками, если понадобится. Он утешает себя тем, что в этот раз просто не понадобилось. – Я обещала тебе правду, – говорит Люмин, когда он сам находит её одним из очередных жарких вечеров недалеко от Заоблачного Предела. В городе пересечься вышло только один раз, и тот произошёл, когда вскрылась вся правда о Чжун Ли и Синьоре. Всё остальное время Фатуи приводил всех горожан в ярость одним своим видом, потому после того, как отлежался пару недель, Тарталья либо не выходил из Банка Северного Королевства, либо торчал за пределами Гавани с рассвета до заката, минуя лишние встречи. Люмин с недоверием рассматривала возвышающиеся огромные горы и скалы, и весь её образ будто только сильнее прижимался к земле от этого. Чайльд подошёл к ней ближе, точно так же поднимая голову вверх. – Ты боишься высоты? – легко спрашивает он, стараясь начать невесомый разговор. – Это та правда, которую ты хочешь узнать? – огрызается она, но после сразу же возвращает себе более-менее спокойный вид. Если можно назвать спокойным человека, который ведёт плечами, пытаясь сбросить с себя наваждение, и вздрагивает. Значит, боится, – с удивлением отмечает Тарталья. Просто ему казалось, что она боится куда более ужасающих вещей? «Она смеялась, когда шла сражаться с Осиалом», – напоминает себе Чайльд. Опять она со своими странностями. – Нет, – мотает он головой. – Но ты ведь точно ответишь честно, да? Люмин вздыхает, но потом коротко улыбается, всего на мгновение. – Я ведь обещала это человеку, который находился при смерти. Я не могу отказаться от своих слов. – Я не находился... – начинает Тарталья, но потом осекается и на секунду задумывается о том, что, скорее всего, всё-таки находился. Он помнит много крови, принадлежащей ему, которая окрапляла и пропитывала собой всё вокруг него. С такими потерями не живут – думает он. Видимо, форма духа хоть на что-то сгодилась. – Ладно. Тогда ответь: что ты ищешь? Люмин заранее просит сохранить это в тайне от других Предвестников и Царицы. Чайльд на это неприлично громко усмехается и говорит, что она желает невыполнимого. Поэтому он обещает хотя бы не упоминать об этом лишний раз. Путешественница осматривает его и выдыхает. – Не что, а кого, – поправляет она. – Я ищу своего брата. Чайльд не совсем этого ожидал. Или он не может принять такую нормальную версию. Люмин же, она, ну... Больше об урагане и созидании через разрушение, ей бы больше подошёл тот вариант, который он придумал намного раньше. Но брат – это так нормально что ли. Он бы тоже ради своих братьев и сестёр пошёл трясти весь Тейват вместе с Семью. Но он Предвестник, у которого есть сила и мастерство, а она... «А что она?« – спрашивает у себя Тарталья. «А она сражается с драконами и погребает их под волнами», – отвечает он всё так же себе. В любом случае, что-то здесь не сходится. – Но зачем ты тогда... – У тебя было право только на одну правду, не считая того, что я сказала тебе в Золотой Палате. Он смиряется с тем, что уже успел получить. Будет потом на подумать. Остаток вечера они проводят за тем, что зачищают близлежащие лагеря хиличурлов. А потом он вынуждает её подняться вместе с ним на гору Аоцан, чтобы проверить, так ли жестоки Адепты, если к ним наведываются непрошенные гости, а Люмин не спешит ему говорить, что ей тут находиться можно. Они проходят по натянутым между скалами верёвочным мостам, которые качаются на ветру, и, возможно, Чайльд всё так же противен, если нарочно виляет из стороны в сторону, когда видит, что Люмин не по себе тут идти. Но это просто шутка. – Прекрати так делать, – серьёзно просит она. – Как так? – резко оборачивается он на месте, от чего верёвки мгновенно вздрагивают, пуская волну по всему мосту, и Люмин крепче сжимает импровизированные перила из канатов. – Тарталья, – она пытается говорить твёрже, но голос вздрагивает, когда он оказывается рядом с ней и отрывает её руки от канатов. Он улыбается, пока в её глазах нарастает ужас. – Прекрати, – тише добавляет она, пытаясь вырвать хотя бы одну руку и схватиться за верёвку. – Не бойся, Почетный рыцарь, – он делает шаг в сторону окончания моста в тот момент, когда Люмин решается с силой резко выдернуть руку, и мост сильно отшатывается в сторону, отчего Люмин припадает к канату и перевешивается с него навстречу огромной высоте. Тарталья понимает, что перегнул с попыткой избавить её от боязни высоты путём «Посмотри страху в глаза», когда видит, что Люмин не может сомкнуть дрожащие руки на верёвке, да и вообще не может остановить приступ паники и выпрямиться. Он поражённо – поражён собственной глупостью и при этом в самое чёрствое сердце – выдыхает, зовёт её сначала прозвищами, потом по имени. Затем чудом выводит её на ближайший помост, над которым прячет от глаз небо плотный навес. Он знает, что не должен этого делать, но руки сами обнимают крепче и губы сами шепчут извинения. Он знает, что должен быть верен одной лишь Царице, а остальных чувств, помимо верности, у него не должно быть, но почему-то весь мир дрожит и тает не в ногах Крио-Архонта, а прямо здесь, перед Тартальей, а воздух плавится только от того, что Люмин не пытается отпрянуть от него, а лишь крепче жмётся, не открывая глаза. Обидно от того, что, скорее всего, она представляет на его месте своего брата. Иначе бы она не тянулась к нему так доверчиво, это было бы просто невозможно – она ведь не глупая. Чайльд не плачет никогда, но если бы не отучил себя от этого, сейчас бы, наверное, разревелся от чувств, которые ощутимо расползаются по его телу. Или что там ещё делают люди, когда их переполняют эмоции? Кричат? Вот, он ещё бы и закричал. Будто сорвало дамбу, которую строили-строили, да не всё просчитали. Когда Путешественница вместо того, чтобы прямо сейчас призвать меч и отрубить ему голову, упирается в плечо Тартальи лбом и просит никогда и никому об этом не рассказывать, просит, фактически, не предавать, у Чайльда крошится в груди то, что, он думал, давно треснуто и раздавлено. – О Семеро, Люмин, прекрати, – он отвечает ей шепотом, кладёт руку на её голову и мягко гладит, останавливая себя от того, чтобы снять перчатки. – Не проси у меня невозможного, пожалуйста. Чайльд никогда не был готов к тому, что у него в руках будет плакать девушка, но он в принципе давно знает, что нужно делать со слабыми людьми, льющими слёзы. Однако же он уверен в том, что Люмин не слабачка, и совсем не понимает, почему она сейчас плачет. От страха? От того, что он не может пообещать ей сохранить то, что сейчас произошло, в тайне? Предвестники – глаза и уши Царицы. У него просто нет права чего-то не рассказать, особенно когда это информация о человеке, который потенциально может сорвать её планы. Какой смысл просить его о том, на что он никогда в жизни не согласится, пока будет прибывать в более-менее здравом уме? Чайльд не может сомневаться в своей верности Царице, но ему плохо от собственных слов, ему тяжело. Тяжело. Тяжело – значит плохо. И он знает, как следует поступать, когда хочешь, чтобы стало легче. Не бояться марать руки в крови, не давать волю чувствам, не спасать раненных. Плохо лишь то, что Чайльду впервые кажется, что от этого станет только тяжелей. К счастью или нет, но Люмин по этим трём параметрам идеально подходит для того, чтобы Чайльд мог удостовериться в своей преданности Царице. Если бы он не побоялся убить Люмин прямо сейчас, если бы не привязался к ней из-за постоянных мыслей о ее секретах, если бы не попытался спасти ее от страха, это было бы прекрасно. Но здесь, за пределами всего остального мира, за незримыми стенами, он боится проявить нежность, ведь так он её не спишет на случайность. Это почти невозможно, сидя вплотную к человеку, случайно его обнять, случайно прижать к себе, случайно не отпустить. Он не имеет права давать Люмин надежду на необозримое и невещественное «что-то», но ему почему-то кажется, что, даже предав Снежную, он потеряет меньше, если сейчас бросит Люмин в одиночестве и если её обманет. За такие мысли он сам себя должен казнить. – Ты мешаешь, Люмин, – он не даёт ей поднять голову, удерживая на своем плече. – Однажды ты доберёшься до Снежной, однажды встретишься с Царицей, однажды лишишь её власти и, может быть, жизни. Однажды ты разрушишь всё, чему я был верен, будучи Предвестником. Чтобы этого не произошло, тебя нужно убить, – он гладит ее по спине и улыбается, потому что Люмин не дрожит и, кажется, больше не плачет. – Но даже если ты и лишишься жизни, то не от моей руки. Я не могу заставить себя это сделать. Чайльд хочет прямо сейчас вырывать себе язык, потому что знает: он сможет себя заставить. Сможет надавить на чьё-нибудь больное место: своё или её. «Не могу заставить себя это сделать?» – повторяет он про себя. «Всё ты можешь, чудовище». Может, он и не хочет, может, он даже готов себе в этом признаться. Но когда его желания, за исключением вечной битвы, стояли выше Царицы и Снежной? Когда он был мальчишкой, ещё не сбежавшим из дома? Когда просил родителей рассказать новую историю и единственным его желанием было поймать огромную рыбу, чтобы отец гордо его похвалил? Он убирает от неё руки и откидывается назад, опираясь на них. Она долго смотрит Чайльду в глаза, и он не может улыбнуться в ответ, не может солгать ей, что ему сейчас хорошо, потому что ему на самом деле тяжело и плохо. Мерзкий выбор между «нужно» и «хочу» заставляет чувства нервно колыхаться и давить на мозг. – Я лишусь всего, что имею, если ты будешь жива, – он вздыхает и отводит взгляд. – Да ты и не умрёшь, пока не перевернёшь с ног на голову весь Тейват. Вот и что мне делать? Люмин отворачивается от него, но всё ещё держит ладонь на его плече. – Что хочешь, Чайльд. Что угодно, только не плакаться своей несостоявшейся жертве о том, что у тебя не получается её убить, – она вздыхает и гладит его по руке. – Ты жалок. Конечно, жалок. Впервые ему так хочется чего-то помимо кровавой резни, а оно прямо противоречит всем его правилам и планам Фатуи. – Я знаю.

***

Ещё один теплый месяц, боится Чайльд, окончательно смягчит его натуру снежанина. Он так давно не был на родине. Царица в своем письме к нему чётко указала на его новую первоочерёдную задачу во время нахождения в Ли Юэ. Она ссылалась на Синьору, писавшую ей о Путешественнице, которая тормозит работу Фатуи, а также о том, что Тарталья по какой-то причине всё ещё не устранил её. – Думаю, в Инадзуме обязательно найдётся кто-нибудь, знающий о моём брате. Или хотя бы слышавший о нём, – Люмин вытянула вверх руки, прогибаясь в спине, и встала ровно, смотря на низко плавающие облака, пожирающие последний на сегодня оранжевый солнечный свет. Чайльд решил, что сейчас лучший момент для того, чтобы избавиться от этой проблемы. Избавиться от раздражительницы, от девчонки, которая правильно ему не доверяет и совсем ошибочно подставляет ему свою спину. Если так она решила проверить, хватит ли Чайльду совести предать её, то, к сожалению Люмин, количество его совести обратнопропорционально количеству его моры. И за долги он не расплачивается никогда. И только богатеет на крови, которую проливает. Чайльд делает шаг к ней и рассматривает огромное облако, нависшее над гаванью Ли Юэ. Если он не смог добыть сердце Бога Моракса, то хотя бы на это он сгодиться может. Правильно, он всегда так поступал. Своими руками вырывал с корнем то, что могло пошатнуть его верность Царице. «Тебе не жалко её, не думай о том, что она сильная и её это точно не убьёт, лишь самым простым способом убери преграду со своего пути», – вертел он в голове, заставляя себя вспомнить, кем он на самом деле является. Не человек. Только оружие. Хорошее оружие может уничтожить препятствие на пути своего владельца. – Скорее бы туда приплыть, – добавляет Люмин. Быть может, хоть одна из тайн Путешественницы, которые он успел разузнать, была полезной. – Так плыви, – коротко проговорил Чайльд и мягко подтолкнул её в спину, заставляя сделать последний шаг с обрыва. И он совершенно точно не почувствовал болезненного укола в сердце, когда увидел её перепуганное лицо, когда услышал своё имя, когда сжал ладони в кулаки, чтобы не схватиться за протянутые к нему в мольбе о помощи руки. И он абсолютно точно не хотел обернуться и посмотреть вниз, чтобы убедиться в том, что Путешественница выжила, когда уходил оттуда обратно в город. Ведь даже если она выжила, это будет ей уроком на будущее. И его лицо будет для неё предостерегающим знаком, если она снова с ним пересечётся.