Правило неповиновения

Тарталья не знает, рад он тому, что Люмин жива, или ему этот факт ненавистен. Скорее всего, конечно, ненавидит он именно себя за то, что почувствовал, как с души упал тяжёлый груз неизвестности, когда в письме из Инадзумы от Синьоры прочитал: «И твоя вредная девчонка тоже здесь...» Во-первых, с чего вдруг она его? Она проблема, она мишень, она цель, она помеха, она преграда на пути и у Царицы, и лично у Чайльда. И она ему не принадлежит, как бы сильно Чайльду ни хотелось подчинить себе нечто настолько неуправляемое и разрушительное, как Люмин. «...не расстраивайся сильно, если я случайно её убью...» – также пишет Синьора. Во-вторых, у Предвестницы нет права убивать Люмин. По крайней мере, до того, как это сделает Чайльд. До того, как он её обезвредит. До того, как он её приструнит. Подчинит. Приручит. И присвоит. Чайльд предпочитает думать, что это жест собственничества, жадности, жестокости с его стороны. Предпочитает думать, что это не желание держать Люмин рядом с собой, только потому что так он лично сможет удостовериться в том, что до неё не доберутся другие Предвестники. Уже другой вопрос, как долго он сможет проигрывать Люмин и когда перестанет в самый последний момент промахиваться мимо её сердца. Или когда она всё-таки убьёт его без раздумий, втоптав в грязь за всё, что он с ней сделал. Когда Люмин перед точно несущим ему смерть выпадом не отступит, бросив на него жалостливый взгляд. Или когда сам Тарталья наконец окончательно разберется в себе и сожмет пальцы на её шее, не давая последнему воздуху выйти из лёгких. «...хотя её смерть была твоей заботой, мальчик.» И в-третьих, он не может спокойно воспринимать информацию о том, что Синьора может убить Путешественницу, когда только что, строкой ранее, Чайльд узнал, что та вообще жива. А в итоге всё выходит совсем наоборот. Люмин возвращается из Инадзумы ненадолго в Ли Юэ. Он знает, что Люмин пересекалась там со Скарамуччей – и даже не умерла после этого, как Чайльд предполагал когда-то. Знает, что она и в Инадзуме наделала шуму. Это настолько в её духе, что Чайльд даже начинает хохотать, сильно сжимая в ладонях прочитанное письмо от Синьоры, которое больше месяца пылилось в ящике его рабочего стола. Слова мертвеца не имеют большого смысла, когда историю всё равно напишут победители. Смех обрывается, когда он в полной мере осознает, что Люмин не просто вернулась в Ли Юэ из какого-то очередного неважного путешествия, которыми была наполнена её жизнь, когда она находилась тут в прошлый раз. Он не знает подробностей, но Синьора умерла по её вине – читай: от её руки. Она теперь в неплохих отношениях с Архонтом Инадзумы, которая не меньше самой Путешественницы презирает Фатуи и которая послушала не просто кого-то, а Люмин, и из-за её действий даже отменила указы Сакоку и Охоты на глаза Бога. Никто до этого столько лет не мог повлиять на политику жестокого Божества, а она смогла. Для Чайльда это прямо указывает на то, что Люмин действительно может помешать Царице и скорее всего этого искренне желает. Но сильнее его настораживает то, что он действительно рад, что она настолько сильна, чтобы не сгинуть в том кошмаре, что её грозно окружает. У тебя нет права этому радоваться, идиот, – внушает себе Чайльд. – В следующий раз убедись в том, что убил её наверняка.

***

Чайльду нравится, когда Люмин смеётся. Хотя обычно его появление вызывает хмурость на её светлом лице, поэтому он привык наблюдать за её хорошим настроением со стороны. Может, потому, что Тарталья из Фатуи и из-за него город однажды был на грани разрушения; может, Люмин слишком легко сходится с людьми, которые её окружают, но жители Ли Юэ доверяют ей даже ту информацию, которую ему приходится вытягивать из нужных ему лиц с помощью словесных уловок и угроз. Люмин достаточно предложить помощь и уверенно улыбнуться, но Чайльд, делающий всё ровно то же самое, получает противоположный эффект. Он завидует. Он слишком много работает и отдаёт ради того, чтобы вообще до сих пор находиться в Гавани Ли Юэ. У него остаётся до смешного мало причин оставаться здесь, но ему почему-то не хочется возвращаться на родину сейчас. Он далеко от Снежной, где сейчас его семья. Даже если что-то и случится, он просто не сможет за мгновение пересечь Тейват. Если что-то и случится – значит, Чайльд накосячил, причём сильно. Например, не забрал Сердце Бога. Или не смог лишить жизни девчонку, которая часто прямо заявляет ему, что, если она заметит за собой слежку Фатуи, которых к ней в прошлый раз постоянно приставлял Одиннадцатый Предвестник, она обязательно всадит одному из них лезвие в горло. Люмин прекрасно понимает, кому угрожает. В последнюю их встречу она не была настолько враждебна к нему. Не доверяла, недолюбливала – да, но она никогда не ставила перед ним условия, ценой которых были жизни его подчинённых. Он, в принципе, давно заметил, что Люмин не любила убивать. Зато она стала разговорчивей , чем в прошлый раз. С её возвращением из Инадзумы она стала постоянно грозиться ему чьей-то смертью. Правда, самому Предвестнику она ещё не предлагала быстрой кончины от её руки. Возможно, потому, что он может и согласиться, а она – сдержать обещание.

***

Возможно, Люмин, которая по не ясной Чайльду причине задерживалась в Ли Юэ уже на месяц, всё же изменила своё отношение к Чайльду за это, честно говоря, не очень продолжительное время. Возможно, она что-то начала замечать. Возможно, то, что сам Тарталья хотел бы скрыть ото всех и от неё в том числе – особенно от неё. Сейчас хорошей репутацией в рядах Фатуи не могли похвастаться сразу несколько Предвестников. Тарталья понимает, что каждый из них очень даже заменим. Они – оружия. Предметы, придуманные для убийств. А убить можно и палкой, подобранной у дороги, если очень сильно постараться. Скарамучча исчез с сердцем Бога, Синьора позволила себя убить, а Тарталья провалил своё первоначальное задание с гнозисом Моракса и продолжал систематически отчитываться о «вновь не удавшейся попытке убийства Путешественницы», стоящей поперёк планов Царицы. И от душащей его горло верности уже начинало тошнить, но он не имел права высказаться против. Он ведь должен оставаться Предвестником. Однако же существует большая вероятность того, что в скором времени Царица объявит переизбрание состава Предвестников. Глупо, когда посреди одиннадцати цифр две отсутствуют. К этому времени, боится Чайльд, он не найдёт в себе того количества верности, которое убьёт в нём жалкие остатки чувств, мешающих преданности.

***

– Ты так и не покинул Ли Юэ? А мне уже показалось, что все Фатуи отсюда смылись, а ты возглавил их трусливое шествие в Снежную, – Люмин подошла к нему со спины, пока сам Тарталья наблюдал за последним на сегодня отплывающим из гавани кораблём. На этом судне сюда должна прибыть его семья, если он ещё чуть-чуть побудет Предвестником. Чжун Ли пообещал ему, что они смогут спокойно жить в Ли Юэ, когда Чайльд чуть ли не в бреду от нервов ляпнул, что Царица может его и не простить за то, что Путешественница все ещё ходит с головой на плечах и злобно убивает её рекрутов, выбравшихся по души мирного населения. Вот так и приходи к Богу жаловаться на то, что тот тебя переиграл и подставил. Хотя бы за безопасность своей семьи он не будет переживать, когда Гавань очистится от Фатуи, а сам он будет далеко отсюда. Как вообще так вышло, что его, Одиннадцатого Предвестника Фатуи, начали бесить эти самые Фатуи? Чайльд долго молчал. Люмин отметила его измотанный вид: – Неужели тебе обидно? – Синьора тогда обманула меня. Я уверен, что Царица была в курсе. И Чжун Ли тоже. Все они. Потом меня обвинили в провале, на который заранее обрекли, – он внезапно для себя так легко выпалил Люмин то, о чём столько времени размышлял. – Если мне и обидно, то только от того, что мою верность предали, а не от твоих слов, принцесса. Чайльд слышал голоса людей, обсуждающих прошедший день, слышал шум волн, уносящих прочь от берега корабль, слышал, как Люмин вздохнула, а её платье мягко зашуршало на взметнувшемся порыве ветра. – Ну, Синьоры больше нет, – отвечает спустя затянувшееся мгновение Люмин. – Чжун Ли ни в чём тебя не винит, а Царице ты, наверное, все ещё предан? Хочешь кому-то из них отомстить? Тарталья оборачивается к ней: – Месть не достанет мёртвых. Не достанет руку, которая тебя кормит. Тем более, она не достанет Богиню. Кто я вообще такой, чтобы противиться словам настолько могущественного существа, как Архонт? Я просто человек. У меня нет времени на битвы, в которых моя смерть предрешена. – Нет времени на битвы? – улыбается Люмин и облокачивается на деревянные перила на помосте. – Тарталья, ты не заболел? – Я не ты, Люмин. Я, может, и безумен в какой-то степени, но вести бой, исходом которого будет мой проигрыш – верх глупого упрямства. Нельзя обыграть Бога. Люмин хмурится, но смотрит ему в глаза: – Боги проигрывают намного чаще, чем ты себе представляешь, Чайльд. Они могут очень долго жить и очень много терять. И слабость их не в течении времени или количестве сил. Боги слишком часто проигрывают обычным людям. Тарталья вертит головой и прерывает её. Опять она говорит странности. – Откуда тебе знать? – Я просто это знаю и всё. Повисает тишина, но вскоре – как неожиданно – прерывает её Люмин, а не Чайльд, уже начинающий думать, как бы свернуть всё в очередную глупую шутку. – Слушай, Чайльд, – тихо начинает она, и ему сразу же кажется, что ей что-то от него нужно. Она так уверена, что он будет ей в чём-то помогать? Он, столкнувший её без планера с обрыва и знавший о её страхе высоты? С другой стороны, что ему терять? В последние недели перед тем, как его, очень ожидаемо, понизят в должности или вообще казнят как предполагаемого предателя организации, можно и податься во все тяжкие, чтобы было, за что умереть. Можно напоследок и в Ли Юэ на дорожку посидеть, и на сторону врага переметнуться – что ему будет, если и так всё не очень красочно в его будущем? – Слушаю, принцесса, – возвращает он себе уверенный тон, чтобы отложить мысли об их только что состоявшемся диалоге. – Ты ведь отправишься в Снежную на днях? – она смотрит в сторону и сжимает ладони на перилах. Она всё так же не любит просить о какой-либо помощи и смущается даже перед ним. Это заставляет Чайльда слабо улыбнуться. – И откуда у тебя такая информация? – он ухмыляется, желая уличить до безобразия правильную Путешественницу в незаконном получении сведений, но она быстро становится уверенной прямо у него на глазах и смотрит ему в лицо: – Какая разница, откуда, просто скажи, так ли это. Он коротко смеётся. Люмин хмурится на его несерьёзность. Казалось бы, только что говорил, что всё у него плохо. – Ладно-ладно, – он приподнимает прямые ладони и суёт их в карманы. – Думаю, Царица скоро соберёт всех Предвестников, – зачем-то снова раскрывает ей свои мысли Чайльд. – Хочу прибыть туда пораньше. – Хочешь к чему-то подготовиться, Предвестник?, – «Предвестник» больно режет по ушам, но он лишь сильнее растягивает губы в улыбке. – А тебя это волнует, почётный рыцарь? Ты то туда зачем собралась? Или передать кому-то что-то хочешь? Знаешь ли, я не почтовый голубь, но за особую плату могу и передумать. Люмин внутренне успокаивается. Как же хорошо, что он не перестал быть идиотом за то время, что её не было в Ли Юэ. Есть хотя бы причины его колотить. Но внешне она принимает грозный вид и шуточно замахивается на него: – То, что ты ещё не тонешь прямо в этом заливе с привязанным к шее камнем, уже большая плата, не находишь? – Нахожу, золотце, – он так же в шутку прикрывается от неё выставленным локтем, будто она действительно может таким образом нанести ему хоть какой-то вред, – Так что тебе нужно то от меня? – Отвезёшь меня в Снежную? Он давится вдохом и кашляет на выдохе. – С ума сошла? Могла бы и догадаться, что я туда поплыву в сопровождении, как минимум, десятка рекрутов Фатуи. Вы друг друга прирежите по пути. И как я вообще объясню то, что ты дружно со всеми нами поплывёшь в Снежную? Всем же очевидно, что ты там такую суматоху наведёшь, что Царица сама начнёт всем гнозисы обратно раздавать, – Люмин поджимает губы, а Чайльд продолжает после быстрого вдоха и зачем-то с дуру выдает сомнения по поводу своего места в Фатуи. – Я и так не на лучшем счету сейчас. Если тебя, спокойно идущую рядом с Фатуи, заметят, меня казнят на месте, как изменника. – А если не заметят? – Как ты себе это представляешь? Вот он я, злой Предвестник, а вот мой большой чемодан в человеческий рост, который поедет с нами? – он вскрикивает, но резко замолкает, заметив обернувшихся рыбаков, среди которых явно есть какой-нибудь рядовой Фатуи под прикрытием – он знает, потому что сам составлял часть подставных образов для своих людей в Ли Юэ. Другое дело, что их тут уже мало, они все понемногу в последние дни отплывают на родину. Люмин пытается сдержать смеющуюся улыбку и прикрывает рот ладонью. – Что смешного? Чайльд тоже улыбается, пока пытается грозно говорить, и Люмин открыто смеётся, не выдержав. – Не смейся! – он берёт её за плечи и легко встряхивает, а она позволяет ему это сделать, не отстраняясь. – Прекрати! – Ты так громко это сказал, что теперь мой план «А» с чемоданом провалился. – И какой тогда план «Б»? – он изгибает вопросительно бровь и отпускает Путешественницу, вдруг почувствовав, что много себе позволил. – Довериться твоей смекалке и находчивости. Чайльд вздыхает так устало, что выглядит почти таким же старым, как Чжун Ли. В свете вскрывшихся фактов, конечно, не настолько старым, но уставшим на шесть с половиной тысяч лет уж точно. – Мне даже страшно спрашивать, что ты собираешься делать в Снежной. – Просто гулять и знакомиться с новыми людьми. – Ага, рассказывай. Чайльд отмахивается так просто, словно не он только что согласился провести Путешественницу в почти не достижимую для неё до этого страну. Словно не он только что совершил ужаснейшую ошибку для себя, как для Предвестника. Словно не он поставил сейчас крест на своей жизни и добровольно подписался на дорогу до эшафота, устланную в честь него красным ковром. Какой же он идиот.