Правило неповиновения

– ... очень крепкий алкоголь. Поверь мне, принцесса, такого у мондштадтских виноделов не найти, – говорит ей Чайльд, вертя перед её лицом бутылкой из белого стекла. Сквозь витражные окна каюты на злобно-улыбчивое лицо Предвестника падают разноцветные отблески. – Чушь, я однажды видела капитана Кэйю пьяным почти до безумия в таверне. А он устойчив перед этой дрянью. Чайльд смеётся, сжимая пальцами горлышко бутылки и чуть запрокидывая голову. – Твой капитан и в жизни не пробовал огненной воды, я ставлю что угодно! – С чего вдруг ты так уверен? – Люмин встаёт, нависая над столом с разбросанными по нему свёртками карт и книгами. Хлопает ладонями по нему и выпрямляется. – Он пьёт, наверное, всю жизнь, и не мог пройти мимо того пойла, что ты держишь в руках, Тарталья. Если, конечно, оно настолько хорошо, как ты рассказываешь. – Милая моя, огненную воду любят не за вкус, – гордо поднимает подбородок Чайльд, будто это лично он создал рецепт. – А за беспамятство, что она дарит. – Зачем её вообще тогда пить? – Чтобы в старости от тебя остались только алкоголь и злость. И воспоминания о времени до того, как ты впервые приложился к бутылке, – он опускает глаз на сосуд и с тихим вздохом ставит его в ящик. Люмин следит за его действиями и, когда он оборачивается, спрашивает: – А ты пил огненную воду? – Пару раз, – отстранённо отвечает Тарталья, и Люмин почему-то крепко сжимает губы. Она постоянно торчит в каюте Чайльда, потому что, по продуманной ими легенде, она пленена и теперь доставляется лично Царице, а сам Чайльд денно и нощно допрашивает её и выведывает неизвестные Фатуи секреты других регионов, в которых она побывала. Почему-то на большее Чайльду фантазии не хватило, придумать, как протащить её незамеченной на постоянно охраняемое судно, он не смог, а её предложения в духе «тихо под покровом ночи угнать корабль» ему не понравились. Чайльд склоняется над столом, разворачивает карту и начинает что-то подписывать и подрисовывать, иногда задумчиво перекатывая карнадш в ладони. Люмин думает, что в Чайльде меньше искренней злобы, чем он показывает. Конечно, наверняка знают только Боги, но она редко ошибается. Она предполагает, что Тарталья не встретит славную старость, сколько бы долгосрочных планов длинною в жизнь тот ни строил на будущее. Опять же, она редко ошибается. Если бы она позволяла себе ошибки, давно бы исчезла. Люмин кажется, что её жизнь течёт именно так, как нужно. Неужели бы она оказалась здесь, сейчас, в этом мире, в компании этого человека, если бы допустила хоть одну ошибку? А может, иначе было просто невозможно? В конце концов, всё это продвигает её в каком-то направлении – и хотя бы этого должно быть достаточно, чтобы не сомневаться в правильности своих действий.

***

– Ну всё, принцесса, прошу ко сну, – Чайльд откидывает одеяло, чтобы Люмин легла к стене. Прошлые ночи море было спокойным, и никто с единственной кровати не падал под аккомпанемент беснующихся за бортом волн, но Люмин упорно отказывалась ложиться на краю, аргументируя это тем, что если кто и упадёт на пол, когда корабль сильно раскачается, то это будет тот, кто из них двоих больше этого заслуживал. И этим кем-то, естественно, стал Чайльд. Люмин поднимает на него взгляд, отрываясь от карты Снежной с пометками Чайльда, которую уже третий час к ряду исследовала. Она трёт глаза и неожиданно чувствует себя уставшей, хотя только что была готова хоть всю ночь напролёт корпеть над всеми этими бумагами и свитками. Она прячет за ладонью зевок и, сбрасывая с ног обувь, а с плеч – тёплую накидку, лезет под одеяло, отворачиваясь к стене и приступая к попытке заснуть. Она довольно беспокойно спала во время плавания, ведь стоило ей закрыть глаза, как она сразу же вспоминала, что находится посреди распростёртого на многие мили моря в окружении Фатуи и без единого шанса на побег, ведь отсюда и бежать некуда. Она в идеальной ловушке. Как тут спокойно спать с такими мыслями? Чайльд ещё несколько минут ходит по каюте и задувает свечи в тяжёлых железных фонарях, прочно закреплённых на деревянных стенах. Он видит, что Люмин, вроде как, без пожеланий доброй ночи решила засыпать, так что он не решается ей мешать этим, а потом стягивает с себя кофту с длинными рукавами и горлом и ложится к ней, поворачиваясь лицом к краю кровати. Люмин прикрывает глаза, уставшая от запоминания неизвестной ей местности и беспокойства, погружаясь в дремоту. И уже посреди глубокой ночи она легко просыпается и садится на кровати, чувствуя копошение рядом с собой. Сначала она хотела шикнуть на Тарталью и нажаловаться, что он её разбудил, но Люмин заметила, что тот всё так же спит, тревожно мечась по постели. Сейчас ему явно было страшно, и она вспомнила, как однажды Итэр точно так же не мог вырваться из беспокойного сна, ворочаясь. Люмин села поудобней, следя за лицом непросыпающегося парня, и аккуратно провела по его щекам пальцами, убирая спавшие на глаза спутавшиеся волосы. Он зажмурился, но не проснулся, и Люмин, вздохнув, приподняла его голову, укладывая себе на колени и продолжая медленно поглаживать. Возможно, сейчас её пальцы и не путались в светлых, как у неё, волосах и лицо напротив не было до боли родным и любимым, но ей внезапно захотелось позаботиться о нём. Она по себе знала, каково просыпаться от кошмаров в одиночестве. Сквозь цветные витражи свет луны всё равно опускался еле различимыми белыми пятнами, но этого ей было достаточно, чтобы видеть очертания лица, на котором Люмин медленно разглаживала пальцами хмурость. Она никогда раньше не прикасалась к его лицу так. Она в принципе не может припомнить ни одного раза, когда касалась его лица без желания оставить на нём след от удара. Это совсем не то же самое прикосновение, как сейчас. Люмин размеренно и осторожно вновь проводит по щекам Тартальи, опускаясь к линии нижней челюсти. Обводит указательными пальцами подбородок и вновь скользит вверх, чтобы не надавить на шею. Она сонно прикрывает глаза, откидываясь спиной на стену, и продолжает медленно гладить его по голове, пропуская сквозь пальцы рыжие пряди, в темноте кажущиеся совсем тёмными. – Люмин? – она тут же открывает глаза, опуская взгляд на удивлённого Тарталью. Она тянет невозмутимое «Мм?», и Чайльд, вздыхая, жмётся затылком к её рукам, когда она на это мгновение останавливается, прося её продолжить. – Давно ты так? – Не знаю, – честно отвечает она, на секунду крепко жмурясь, чтобы хотя бы немного отогнать сон. – Прости, – зачем-то извиняется он искренне перед ней. – И ещё спасибо. Он медленно, но рвано выдыхает, будто боясь нарушить спокойствие, которое тут вдруг воцарилось, а Люмин мягко поглаживает его за ушами, касается вновь нахмурившегося лба, на котором так старательно разглаживала эту эмоцию, ровно дышит. – Не извиняйся и не за что. Они ещё несколько минут проводят в тишине, и только тогда, когда Чайльд перестаёт нервно прокручивать в голове неприятные эпизоды из сна, он тянет Люмин за ладони обратно, предлагая лечь. – Давай, возвращайся назад, всё уже хорошо, – просит он, заглядывая ей в глаза, когда скатывается – хотя лежал бы так всю вечность и ещё немного после – с её коленей обратно на подушку. И Люмин ложится рядом, в этот раз лицом к Чайльду, не отрывая от его глаз взгляда. Тарталья не знает, что лучше сделать. Честно говоря, он никогда ещё не ощущал такого. Его поглотило какое-то необъяснимое желание преподнести самого себя таким, какой он на самом деле есть, и не просто перед кем-то, а прямо здесь, сейчас и перед ней. Тарталье почему-то показалось, что ей он сейчас может рассказать о себе всё от начала и до конца, готов сорвать с себя обещание молчать о Бездне и Скирк, готов пересказать ей все истории, которые в детстве слушал от отца, сидя посреди озера, укрытого толстым слоем льда. Готов ответить на все вопросы, готов открыть все свой тайны, плюя на то, что часть его секретов принадлежит Снежной. Какая уже разница? Никогда он не был настолько слаб перед кем-то. Люмин завороженно провела по его щеке, увидев, как доверчиво блеснули его глаза в темноте. Она коротко и почему-то тоскливо улыбнулась, сжимая свою ладонь в кулак и отворачиваясь к стене. Тарталья тут же обнял её одной рукой со спины, притянув к себе поближе. Он приподнялся на втором локте и склонился над ее головой, прислоняясь лбом к затылку. Люмин противоречиво сжала его ладонь на своем плече, не давая её убрать, и отвернулась ещё больше, почти утыкаясь носом в подушку. – Пожалуйста, Люмин, – шепчет он ей на ухо, проводя холодным носом по её тёплой мягкой шее, и она всхлипывает, не зная, как лучше сейчас поступить. Почему бы ей просто не ответить на его чувства? Почему бы не отвергнуть в ином случае? У Люмин есть тот путь, который она обязана пройти. Который не предусматривает ни единой ошибки. Она не может сейчас отказаться от брата, от их совместного пути по вселенной, от всего того, что уже пережила в других мирах, и просто начать жить как обычный человек. Она не может проконтролировать все рвущиеся наружу чувства. Невыносимо стоять в стороне, пока человек, оставивший неизгладимый след в её душе, сворачивается от боли и ловит ладонями капли собственной крови; невыносимо видеть, как тот гневно рушит всё у себя на пути от заполнившей душу ярости; невыносимо иногда понимать, что стоит ей всего один раз позволить ему быть искренним с ней, всему этому мучению придет конец. Ещё невыносимее одёргивать себя с мыслью о том, что однажды она будет вынуждена оставить Тейват за спиной со всеми его жителями, со всеми его проблемами и историями. За всей этой полной событиями и людьми жизнью она стала забывать, что этот мир был создан не для неё. В других мирах они с Итэром никогда не задерживались на такой длительный срок и ни с кем не водили крепкой дружбы, потому что всегда были вдвоём друг у друга. И воспоминания о родном мире и его людях ощущались такими далёкими, что перестали вызывать какие-либо чувства. А здесь, в Тейвате, Люмин совершенно непозволительно для себя обрела нечто, что вполне могла бы назвать домом. Но однажды она обязательно растворится в свете звёзд навсегда. Пусть уж лучше Чайльд рвёт и мечет всё вокруг себя от злости на то, что не может её добиться? Что из-за неё предал то, ради чего жил? Будет ли весь гнев Чайльда сейчас лучше, чем её предательство потом? Как будто бы всё ведёт к тому, что она причинит ему боль. По-настоящему, не в шутку, не в назидание, а глубоко и сильно. Всё, что она может сейчас, это вскрыть все карты достоинством вверх. Пускай он сам рассудит, какой хочет получить от неё удар. Пускай будет предупреждён и, несомненно, вооружён. Надоело в одиночку терзать себя этим. – Чайльд, – произносит она после глубокого вздоха, что заставляет его сначала замереть, а потом приподняться. Люмин переворачивается на спину, смотря куда-то за Предвестника, и вновь садится, упираясь спиной в стену и обнимая колени. Чайльд отмечает её собранность, во мраке видит на её лице сильную эмоцию неуверенности, которую сменяет смелость, а потом наоборот. Видит, как она на что-то решается, а потом за мгновение до сорвавшихся слов сама себя прерывает. Он садится перед ней, кладя ладони на её коленки, и осторожно обводит их пальцами. Люмин на эту нежность жмурится и поджимает губы, но не сбрасывает его руки. – Что с тобой? – вопрос полушёптом сам срывается. Он раньше ни разу не видел её такой, хотя он мог быть уверен до этого момента, что она его уже ничем не удивит – верхом её тайн был пропавший брат и то, что однажды она использовала две стихии разом. – Я могу уйти, если ты хочешь, – скрепя сердце предлагает он. Если она попросит, он уйдёт. Подышит морским воздухом на палубе, покричит в, казалось, бесконечную темноту за бортом. Но ему так сильно этого не хотелось. – Не хочу, – она вертит головой и выдыхает. – Ты можешь пообещать мне, что никому никогда не расскажешь мои секреты? Она поднимает на него уставший взгляд, и он понимает, что уже кивает и уже шепчет согласия. – Даже если от этих секретов будет зависеть судьба Царицы? Чайльд замирает, упираясь в её глаза взглядом. – Или всего Тейвата? Чайльд приоткрывает рот, но Люмин с просьбой продолжает: – Ты сможешь сдержать это обещание? Он вдруг понял, что она не просит у него разрешения довериться, не просто просит сохранить её секреты. Она спрашивает, хватит ли у него сил предать всех остальных, если придется. Всех, кроме неё. Когда-то он её уже предавал. Почему она просит именно его разделить с ней груз того, что она на себе несёт? Тарталья плавится от осознания того, что ему доверяют что-то настолько важное. Важнее Царицы, Тейвата и всего остального, – напоминает он себе. Однажды он ощущал нечто похожее. Когда стоял посреди огромного светлого зала во Дворце и смотрел на возвышавшуюся Царицу, отдавая ей клятву верности. Однако сейчас он не выполнял приказ: «Поклянись мне». Сейчас у него был выбор, давать обещание или нет. Люмин выглядела так, что и без его клятвы была готова всё ему рассказать. Вопрос был лишь в том, до кого дойдут её тайны, останутся ли они лишь здесь или выберутся за пределы каюты. Чайльд думает долго. Достаточно для того, чтобы Люмин выровняла дыхание и ожидала его ответа. Чайльд даже для себя неожиданно кивает: – Смогу, – он не мигая смотрит ей в глаза. – Хорошо, – выдыхает она. – Не знаю, правильно ли с этого начинать, но пусть. Что ты знаешь о звёздах Тейвата? Тарталья вдруг вздрагивает, когда что-то похожее всплывает в его памяти. – Скарамучча, тот Предвестник в шляпе. Он говорил однажды мне, что звёзды и небо Тейвата ложные. – Так оно и есть. Звёзды, что мы можем увидеть, подняв голову к небу, не просто небесные светила. Каждое созвездие светится в честь какого-то человека, когда-то родившегося в Тейвате, – Тарталья переводят взгляд вслед за Люмин, когда та смотрит сквозь узоры на окне на небо, нависшее над морем. – И там нет ни моего созвездия, ни созвездия моего брата. Чайльд поднимает брови, быстро смотря на её лицо, и видит там лишь тоску по чему-то, чего он не знает. Он пробует выдвинуть гипотезу: – Это как-то связано с Каэн... Его обрывают: – Нет. Смело, конечно, говорить о чём-то запретном, но он удивлён, что Люмин так уверенно говорит об утерянном регионе. – У меня нет глаза Бога, но я могу использовать магию стихий. И даже не двух, – коротко и на секунду улыбается она. – Вообще любых, если прикоснусь к статуи Архонта. И, что самое главное, Селестия не может проконтролировать меня. И Бездна тоже не может. На меня не действует скверна, из-за которой однажды взбесился Двалин. И я не поддамся эрозии, как Божества вашего мира. Тарталья нахмурился, и она посмотрела ему в глаза. – Просто потому, что я не принадлежу этому миру. Я родилась не здесь, поэтому никогда не имела созвездия на вашем ложном небе. Я использую ваши стихии, потому что меня лишили сил, и тело пытается восстановить их любым способом. Более того, я уже нашла своего брата. Вообще, с каждым её словом, в Тарталье безумно переворачивается всё разом, и он одновременно понимает, что она не лжёт, и не может поверить. Он цепляется хоть за что-то хорошее: – Почему тогда ты не с ним? Где твой брат сейчас? Люмин проговаривает следующее так, будто вновь пытается себя в этом убедить, заставить себя поверить: – Я не с ним, потому что мы оказались по разные стороны. Мы пытались покинуть Тейват, но одна из Богинь Селестии лишила меня сил, а его заточила в ловушку. И тогда я начала падать, – тихо добавляет она последнее, и Чайльд вдруг понимает, что она ощутила, когда он столкнул её со скалы. – Оказалось, Итэр возглавил Орден Бездны и, судя по всему, застал гибель Каэнри'ах, в то время как я погрузилась в сон. Она вздыхает громче и выпрямляет спину, словно ей стало легче, но Чайльд видит, что это не совсем так. – И вот теперь Паймон водит меня по Архонтам, а я исследую мир, который стал моей ловушкой, и ищу способ вновь воссоединиться с братом. Чайльд поджимает губы и притягивает её к себе за колени. Люмин выпрямляет ноги в сторону от Предвестника. – И потом вы покинете этот мир? Куда вы отправитесь? Что там, дальше Тейвата? – Другие миры, – пространно отвечает Люмин. – К сожалению, почти все они были уничтожены. Как и мой родной, – она наклоняет голову вперёд и упирается лбом в плечо Чайльда. Даёт ему шанс передумать. Он ведь и так всё понял. – Вы не сможете остаться здесь? Люмин больно от его надежды. – Я не знаю, Чайльд, – шепчет она. И это правда. Она может погибнуть в любой момент, хоть сейчас, если таково окончание её пути. Тарталья вдруг аккуратно кладёт ладонь на её лицо и не злится от безысходности, как она ожидала – как иногда делала она сама. Что решит Чайльд? Он улыбается ей, когда она поднимает на него глаза. Не утешающе, не жалостливо, не с извинением. Просто легко улыбается, растирая её покрасневшие от волнения в течение всего рассказа щёки одной ладонью. Что он может ей предложить? Лишь тайну, гарантирующую его безопасность. Своё прошлое, погребённое под организацией и проглоченное Бездной. То, что он, как всё остальное, всё же не утратил. – Меня зовут не Чайльд, – тихо проговаривает он, наклоняясь к её лицу. Люмин придвигается ближе, сжимая ладони на его плечах. – Моё настоящее имя Аякс. Люмин вдруг так наивно и по-детски поднимает брови и удивляется. Он не может сдержать ещё одной улыбки и прикасается своим носом к её. Святые Семеро, она только что говорила про гибнущие миры и события, происходящие пять сотен лет назад – сколько ей, подождите, лет – он даже не может понять, человек она или Божество. А она так искренне удивляется лишь одному имени. Какая же она всё-таки странная. Он опускает взгляд на её приоткрытые в изумлении губы и тепло выдыхает. Люмин не отстраняется после этого, и Чайльд тут же решается: – Могу я..? Люмин легко кивает, и он сразу же приникает к её губам. Он мягко прикасается к ней, слушая её рваные выдохи между поцелуями. Шумно вдыхая носом, он притягивает её к себе совсем близко, обнимая за талию, чувствует её крепко сомкнувшиеся руки на своей шее и осторожно вместе с ней опадает на кровать, нависая над ней. Она почему то жмурится и слишком чувственно прижимает его за шею к себе, сильно обнимая и боясь отпустить. – Аякс, – тихо выдыхает она ему на ухо, а Тарталью так от этого ведёт, что он не выдерживает, крепко целует её в шею, на мгновение прикусывая, и опускается, не выстояв в таком положении на руках. Всю волну возбуждения быстро смывает удовлетворяющий покой, когда Люмин прикасается губами к его лбу и разжимает безумно крепкие объятия. Он ложится рядом, обхватывая её рукой и укрывая одеялом. Она снова зовёт его по имени. – Да? – Спасибо.