Fairy ring — lucky horseshoe

Юнги праздно развалился на диване в гостиной, краем глаза следя за Чимином. Фея сидела за столом на старом деревянном табурете, покачиваясь и довольно болтая ногами. Она заметно посвежела с тех пор, как они покинули дом мага, но все еще явно находилась под впечатлением. Юнги ума не мог приложить зачем Хосоку понадобилось устраивать показательное запугивание, но был рад и тому, что Чимин не стал пререкаться и выяснять отношения. За окном уже окончательно стемнело, но, как не странно, фея совершенно об этом не беспокоилась и будто бы вообще не собиралась ложиться спать. Юнги бы предположил, что что-то в хосоковой смеси действовало на нее как кофеин, но больше похоже было на то, что Чимин оказался попросту счастлив в сложившихся обстоятельствах. Он без умолку с добрый час повторял нараспев имя Юнги, будто не слышал ничего более прекрасного. Он совсем не понимал человеческой речи и с трудом согласился пить свой нектар из стеклянного стакана, совершенно не походившего на, по всей видимости, привычные для него глину или дерево, вот только в конце концов Чимин все же пошел на этот шаг, доверительно уставившись в глаза Юнги, прежде чем сделать глоток, так и не опуская взгляда. Сейчас даже думать было страшно о предстоящем налаживании коммуникации. Это все равно, что учить ребенка первым шагам, звукам, какие издают животные, и цветам в пестрой раскраске. Юнги никогда не был в должной мере понимающим и терпеливым, чтобы кого-то научить хоть чему-то. Речь шла вовсе не о паре бытовых мелочей, Чимину предстояло выучить человеческий язык, который наверняка показался ему диким и чужеродным. Юнги не мог перестать думать об этом уже битый час, хоть пока жаловаться ему было совершенно не на что. По крайней мере они неплохо поладили и сидели в относительной тишине достаточно долго, чтобы у него перестал дергаться глаз от невысказанного раздражения. Хосок в считаные секунды успел разозлить и поиграть на нервах. Юнги всегда в их дружбе сильнее прочего ненавидел чувствовать себя обманутым и глупым, а с Хосоком отделаться от ощущения собственной ничтожности порой было просто невозможно. Как бы им обоим этого не хотелось, Юнги не мог наверстать весь опыт и знания, полученные магом за долгую жизнь в абсолютно другой действительности. Впрочем, теперь все сводилось лишь к одному. Если бы не фея, решившая скончаться едва ли не на его заднем дворе, Юнги бы уже видел десятый сон, у Хосока не прибавилось бы работы, а в доме не было бы лишних глаз и ушей. Бесспорно красивых, но все же невероятно назойливых с непривычки. Еще один, пусть и достаточно тихий, человек никак не вписывался в его одинокий быт. Юнги привык ложиться когда захочет, вставать когда вздумается, хранить в холодильнике нормальную еду, а не прятать мясо в крохотный подвал, никогда прежде не служивший погребом. Они совсем не знали друг друга, а поводов для беспокойства у Юнги уже было более, чем достаточно. В доме было немало вещей, явно не предназначенных для фей, а судя по реакции Чимина буквально на каждую мелочь, вплоть до узора на вафельном полотенце, рассчитывать на его познания о человеческой жизни и самостоятельность не приходилось. Находиться друг с другом рядом и делать вид, будто бы для обоих это был обычный вечер, было странно. К Юнги давно не заходили ни родственники, ни друзья, а единственные молодые парни, на всю округу, с которыми у него состоялось хоть какое-то подобие общения, приезжали разве что раз в месяц, провести выходные на природе только вдвоем. Лежать на диване, пока Чимин пытливо изучал взглядом поначалу дом, а после и его самого, было слишком интимно. Тишина казалась естественной, но Юнги никак не мог отделаться от мысли, что в чужой голове наверняка шла настоящая война, возможно куда более страшная, чем та, что разрывала его собственное сознание. По правде говоря, главное, в чем должен был признаться себе Юнги, так это в том, что Чимин его абсолютно точно не пугал. Несмотря на то, как неудачно он попытался выбить ослабшей магией стекла из оконной рамы, несмотря на острые клыки и злобное шипение, несмотря на явно нелегкий характер и открытое недовольство, выраженное вздернутым сморщенным носом. Будь Чимин обычным человеком, Юнги наверняка попробовал бы приударить за ним. Он, очевидно, был славным парнем, до крайности милым и любопытным. Если бы они только могли найти общий язык, поговорить, понять друг друга. Юнги тошнило от самого себя. Он ощущал себя грязным и отвратительно распутным. Вряд ли хоть одна живая душа волшебного мира могла бы опуститься до того, чтобы проникнуться чувствами или плотскими желаниями к человеку. Чимин наверняка считал Юнги своим героем, спасителем и испытывал разве что благодарность, но точно не желание залезть ему в штаны. А сам Юнги лежал напротив этого безгрешного создания, размышляя над тем, как прекрасны были тонкие, будто девичьи, лодыжки феи и как забавно было бы отплевываться от перламутровой пыльцы после поцелуя с ней. Блаженные фантазии бежали далеко впереди разума. Нужно было остановиться, сменить направление, подумать о проблемах насущных, но тщетно. Чимин сидел на его кухне, залитый неестественным теплым желтым светом. Он словно сиял изнутри, довольно прихлебывая и лучезарно улыбаясь, будто бы совершенно не переживал о своем состоянии, утерянном доме и странных незнакомцах. На субъективный взгляд Юнги, очнись он в поселении, скажем, кентавров — с ума бы сошел, пусть те и походили на людей хотя бы половиной своего тела. Юнги старался списывать все свои чувства на банальное любопытство. Верить в то, что собственный разум предал его по щелку пальцев, поддаваясь то ли заговору, то ли еще каким неизвестным чарам, совершенно не хотелось. Все же Чимин был самой прекрасной загадкой, какую ему только доводилось видеть. Светлые локоны его волос нежно обрамляли виски, немного закрывая своим переливом высокий белый лоб. Юнги не мог перестать смотреть на его невероятно пухлые губы, а Чимин делу совершенно не помогал, облизываясь и улыбаясь будто напоказ. Если бы только у них было что-то вроде переводчика. Юнги хотел узнать так многое. Что Чимин делал в их лесу, что стряслось с его крыльями, почему ему пришлось покинуть свой дом? Почему ему стало лучше и почему он даже не думал сопротивляться и сбегать даже после того, как повидался с Хосоком? — Чимин, — Юнги окликнул парня, едва не задыхаясь от его широкой счастливой улыбки. — Не хочешь спать? — он не знал, как толково объяснить свои слова, а потому просто ткнул пальцем в сторону парня и изобразил как сам укладывается на диван. Чимин понял его не сразу, но затем только звонко рассмеялся, указывая рукой на что-то за окном. — Что там? — должно быть его смущали люди или свет из чужих окон, но даже приблизившись к стеклу вплотную Юнги не увидел ничего кроме стайки мерцающих светлячков. Чимин, видя его старания, не смог остаться в стороне и плавно соскользнул с высокого табурета и осторожно юркнул под бок, будто бы в этом телесном контакте не было ничего необычного. Он прострекотал что-то не очень разборчивое и направил руку Юнги на яркий полумесяц, искрившийся светом над самыми макушками угольно-черных деревьев. Юнги потребовалось по меньшей мере несколько минут, прежде чем он понял, что Чимин просто-напросто имел в виду «ночь». Он повторял одно и то же слово, не меняя тембра или интонации, так что гадать долго не пришлось. Юнги невольно улыбнулся, неловко пытаясь повторить странный стрекот феи, восхищенно заулыбавшейся ему в ответ. Они поняли друг друга. Пусть в чем-то настолько несущественном и простом, но все же. Юнги готов был поспорить, что то был самый волшебный миг всей его жизни, сродни рождественскому чуду. Незабываемый, вселивший в сердце необъяснимую смелость. За ночь Чимин не сомкнул глаз, теперь уже куда более вдумчиво изучая все, что мог найти в просторной гостиной. Юнги не стал препятствовать чужому любопытству, лишь иногда давая вслух определение той или иной вещи, которую Чимин вертел в своих цепких когтистых пальчиках. Но все же оставалась одна крайне очевидная вещь, не дававшая Юнги покоя. Фея выглядела вполне живой, и, не считая легкой худобы и излишней бледности, ничто больше не выдавало в ней предсмертного состояния. Хосок ведь неспроста так сильно перепугался, услышав, что Юнги нашел беднягу среди скопления грибов. Природа прощалась со своим сыном, сомнений в том, что он видел в лесу, не было. Но Чимин выжил. Бродил по его дому в одной своей полупрозрачной тунике, засовывая нос в каждую щель. Казалось, он вовсе не собирался умирать. Юнги следил за волочившимися по полу кончиками перепончатых крыльев и не мог ума приложить, что изменилось в Чимине с тех пор, как тот оказался в его доме. Близился рассвет. Вовсю распевались ранние птицы, соревнуясь друг с другом в мастерстве музыкального очарования. Чимин становился все более вялым и уже откровенно зевал. Юнги боялся, хоть и знал, что страх этот был иррационален, но близилось то время суток, в которое он и нашел фею посреди дремучего леса. Может все дело было в том, что та заснула, и болезнь смогла взять над ней верх, когда она была в самом своем беззащитном состоянии? Юнги не спускал с Чимина глаз, и эта нервозность не могла не охватить и саму фею, хоть та, в силу невероятной усталости, уже едва могла держать глаза открытыми. Юнги не знал с чего вдруг решил, что это должно помочь, но все же он как мог укутал Чимина в кокон теплых зимних одеял, едва не душа его в ворохе тканей. Впрочем, он и не был против, только скептически поглядывал за суетливыми движениями своего нового знакомого, но остановить вовсе не пытался. Сладко зевнув, Чимин сполз в самую глубь клубка и тихо засопел, окончательно расслабляясь в присутствии своего спасителя. Юнги еще долго не отходил от него ни на шаг, осторожно проверяя рукой температуру и подсознательно страшась вновь ощутить тот леденящий холод, что не мог исходить от живого существа. И все же Чимин просто спал, да спал так крепко, что даже бровью не вел, когда Юнги неуклюже гремел посудой. Фея даже выглядела мило, сонно укутавшись в свои крылья как в легкую шаль. Не будь те так прекрасны, Юнги не постеснялся бы сравнить парня с летучей мышью. Следить за сном Чимина весь день было бы глупо. Сколько бы ни продлился его сон, это время было единственным, когда Юнги мог бы выбраться из дома. Ничего лучше предложения Хосока он так придумать и не смог. Как бы там ни было, им с Чимином нужен был способ поговорить. Причесавшись и опрятно одевшись, Юнги захватил с собой аккуратно упакованный в бумагу набор собственноручно высушенных чайных трав и побрел к дому госпожи Чхве. Старуху нередко навещал целый выводок внуков, и Юнги надеялся, что запасливые родители навезли в их глушь достаточно развивающих книжек, чтобы дети не заскучали вдали от интернета и любимых мультиков. Кроме того, он все же надеялся получить ненароком от нее хоть какой-нибудь совет о том, как привить любовь к знаниям у несмышленых сорванцов, хоть и понимал, что детские методы вряд ли подойдут достаточно взрослому и смышленому Чимину. Вернулся Юнги уставшим и не вполне довольным. Ему едва хватило сил втащить в дом все сумки с продуктами. Он никогда не покупал так много, но теперь никто не знал, когда ему вновь могла представиться возможность пополнить запасы. Госпожа Чхве так заскучала по общению, что болтала без умолку с добрый час, пока не выспросила у Юнги все подробности его жизни. Пришлось выдумывать на ходу что-то о подработке репетитором с маленькими детишками. Впрочем, старуха не поверила ни единому его слову и только сварливо покачала головой. Как оказалось горе-родители привозили в основном одни только раскраски и игрушки, даже не рассчитывая на то, что дети станут слушать наставления бабушки хоть минуту. Пару книжек и букварь Юнги все же у нее забрал, а в довесок получил еще набитую корзину всевозможными овощами и ягодами, собранными им же лично с чужого огорода. Он лишь надеялся, что его очаровательный гость обрадуется таким угощениям, потому что больная спина ему точно спасибо не скажет, будь даже эти ягоды из золотых самородков. Юнги тихонько напевал себе под нос незамысловатую мелодию, обещая себе позже сделать пометки в нотной тетради. Он еще с порога заметил, что фея была на том же самом месте, где он ее и оставил. Если бы он присмотрелся повнимательней, то понял бы, что та буквально ни разу не шелохнулась, несмотря на то что спала явно крепко. Юнги потратил немало времени, перемывая и раскладывая на столе овощи в разные кучки. Все же он не знал вкусовых предпочтений магических существ, поэтому собирался тщательно допросить Чимина, прежде чем класть в салат что-то необычное. Чайник сипло свистел над огнем, а в кастрюле на плите начинал закипать легкий грибной суп с водорослями. Если бы Юнги от природы не обладал тончайшим слухом, то ни за что не смог бы не то что расслышать, а даже уловить тихий, едва различимый в дневной суете болезненный стон. Он бы и не придал ему должного значения, если бы звук не повторился. Юнги обернулся, едва не свернув себе шею. Как он мог удовлетвориться одним только беглым взглядом? Он сам же боялся причинить Чимину вред, позволить ему заснуть и вновь столкнуться с неизвестным недугом, а теперь едва ли мог решиться приблизиться к узкому дивану. Страх сковал тело. Он по-прежнему сжимал в руках горячую ложку, не замечая липких капель супа, стекавших по рукояти на его пальцы. Он не мог заставить себя приблизиться к чужому телу, прикоснуться. Его сердце не выдержит, если Чимин вновь покроется коркой льда и станет таким же холодным, как и минувшим днем. Только не теперь, только не после лучезарной улыбки, переливистого смеха, искр отсвета мерцающего за окном месяца, засевших на дне черных зрачков. Юнги тяжело дышал, борясь с самим собой, не в силах сдвинуться с места. Его вывел из транса суп, закипевший слишком бурно и вылившийся прямиком на раскаленную конфорку с неистовым шипением, едва не выбившим дух из легких Юнги. Сейчас его не волновало ничего, кроме болезненно заломленных бровей Чимина, сошедшихся на переносице. Он бросился к дивану, не помня себя и падая на колени, даже не думая о том, как больно будет потом лечить набитые синяки. Чимин и правда стонал, совсем тихо, но точно не от ночного кошмара. Юнги судорожно приложил ладонь к чужому лбу. Холодный, просто ледяной, а на висках все взмокло от пота. — Чимин! — Юнги практически кричал, не контролируя свой голос. Он вряд ли смог бы оказать первую помощь человеку, что уж говорить о фее, чей недуг возможно не был известен даже магической науке. Сколько бы он ни кричал, Чимин не откликался. Он совершенно не реагировал ни на окрики, ни на грубые толчки в плечо. Все еще завернутый в собственные крылья, он был сжат в плотный комок, к которому было ни с одной из сторон не подобраться. — Нет-нет-нет, Чимин! — Юнги приподнял его, усаживаясь на диван, чтобы уложить безвольную голову к себе на колени. Он не мог поверить. Еще недавно он восхищался полнотой его губ, глубиной любопытных глаз, шелковистостью изящных светлых прядей волос. Куда исчез донельзя любопытный и даже бесстрашный парень, что недавно рычал на дурацких рыб в тазу у Хосока? Почему маг был настолько бесполезен, почему Хосок даже не утрудил себя такими никчемными знаниями, как спасение жизней собственных собратьев? Юнги сходил с ума от страха и злости, едва ли помня самого себя. — Давай же, давай же, Чиминни, — Юнги обхватил его за мягкие щеки и вновь встряхнул как тряпичную куклу, но тщетно. Он не знал когда успел так привязаться к фее. Прошел едва ли день с их знакомства, но он уже знал, что просто не мог ее потерять. Что бы ни случилось с ее сородичами, отчего бы та ни скиталась больная в полном одиночестве, Юнги сам, не ведая природы собственных чувств, желал стать ей хоть какой-то опорой, кем-то, кто не оставит погибать в темном промозглом лесу. — Чимин! — он позвал в последний раз, уже не надеясь на силу чудес. Юнги не было стыдно за выступившие на глазах слезы, ведь они не были беспочвенны. Пусть со стороны они были друг другу никем, но в чем-то Хосок был прав. Узы спасенной души были крепче стали, и не прочувствовать их на себе было попросту невозможно. Юнги не знал, что делать. Он впадал в отчаяние. Щеки Чимина порозовели, но вовсе не от тепла, а от хлестких пощечин. Ничего не помогало. Хотелось выть от бессилия, позвать Хосока или позвонить человеческим врачам, но он понимал, что здесь все они бессильны. Юнги прижал к своей груди хрупкое тело, придерживая рукой легкие как пух крылья. Голова Чимина покоилась на его плече, и тот совершенно не был против, лишь продолжая вяло стонать то ли от боли, то ли от холода. Если бы только Юнги мог помочь… Он бездумно раскачивался с телом в руках, неумело баюкая, в попытках подарить спокойный сон. Так проходила минута за минутой, что казались Юнги целой вечностью. Если бы не шипение, он бы и не вспомнил про почти выкипевший суп. Сейчас все это было настолько несущественно. На улице палило солнце, затихала природа, раскалялся воздух, но все это не имело смысла, пока Чимин едва не покрывался льдом. — Не важно, что ты не понимаешь, все это так не важно, просто знай, что ты не один. Даже если так и не откроешь глаза я буду здесь столько, сколько тебе будет нужно. Больше не уйду, слышишь? Не уйду, — Юнги бормотал весь этот бред, нервно убирая с чужого лба взмокшие прядки волос. Вчера Чимин не стонал. Вчера он пришел в себя, едва почуял, что привычный лес остался где-то далеко. Юнги думал, что вчера был худший день, который они смогли пережить, но теперь, сжимая в руках узкие плечи, он мечтал вернуться хотя бы на сутки назад. Собственный нос противно взмок, хоть он и старался сдерживать слезы. Во всей этой тревожной суматохе Юнги не сразу заметил, что чужие подвывания заметно стихли. Чимин вяло заворочался, перестав походить на неживую куклу. — Черт, давай же, ну же, — Юнги взволновано следил за каждым дрогнувшим мускулом на безмятежном лице, боясь, что в любой момент весь прогресс сойдет на нет. — Чимин-а, — он не придумал ничего лучше, чем продолжать звать его. Юнги просто надеялся, что тому будет хоть немного легче выкарабкаться, если кто-то будет его ждать. Чимин ворочался в его руках, будто бы его мучали кошмары, но как бы Юнги ни пытался его растолкать — безрезультатно. На его счастье, нектарный коктейль остался совсем рядом на столике. Фея всю ночь потягивала его из тонкой трубочки, довольно жмурясь от удовольствия. Юнги казалось, что с того миролюбивого затишья прошла далеко не одна вечность. Ничего умнее он придумать не смог и теперь просто старался не думать о том, что едой будят только собак. Юнги подтащил Чимина еще ближе, чтобы уложить его на себя в полу-сидячее положение. Он чувствовал себя так неправильно и неловко, пока осторожно приоткрывал пальцами чужие бархатные губы, чтобы просунуть между ними тонкую металлическую трубочку. Фея только сладко причмокнула, по-прежнему болезненно хмурясь. Юнги кое-как сумел влить Чимину в рот пару глотков, чтобы успокоить хотя бы собственную совесть. Ему было достаточно и того, что тот хоть немного откликался на прикосновения и на тепло чужого тела. Он понятия не имел, чем в итоге сумел пробудить фею от жуткого оцепенения, и, хоть Чимин до сих пор не смог прийти в себя, Юнги нутром чувствовал, что главная опасность все же миновала. Позже он обязательно отнесет фею к Хосоку, заставит по-настоящему осмотреть ее без всяких отговорок. Если бы он только знал, чем все обернется, еще вчера настоял бы хоть на каком-то решении. Плевать что знал и чего не знал маг, наверняка у волшебных болезней было что-то в духе антибиотиков или обезболивающих, зачастую спасавших на первое время при большинстве недомоганий. В конце концов Юнги понимал, что злиться мог только на самого себя. Вряд ли он мог бы что-то изменить, даже если бы вытряс из Хосока всю душу. Факт оставался фактом — беда случилась, и случилась только потому, что он посчитал Чимина в достаточной мере здоровым, чтобы его можно было оставить в доме одного. Чимин не проснулся по щелчку пальцев. Это нисколько не походило на кошмарный испуг или на внезапное просветление. Он понемногу начал ворочаться в чужих руках, нисколько не удивляясь присутствию Юнги. Казалось, для него вовсе не были странными удушливые объятия и подсыхающие градинки слез, слабо мерцавшие на бледных щеках. Он только улегся в руках Юнги удобней, приваливаясь всем своим телом к теплой груди. — Что же с тобой происходит? — беспомощно спросил Юнги у пустоты. Чимин с каждой минутой начинал выглядеть немного лучше. Щекам возвращался легкий жемчужный румянец, а кожа переставала быть такой мертвенно-холодной. Он был абсолютно спокоен, будто бы ничего и не произошло, в то время как Юнги до сих пор не мог усмирить собственное бешено бьющееся сердце.