Рондо "Ночная уборка"

***

      Чонгук натурально опешил, когда ровно через четыре дня в его кресло уселся… Эльза. Парикмахер поморгал и развёл руками, дескать: «Я безмерно удивлён. Какими судьбами?», забыв поздороваться.       — И вам добрый день, — всё тем же холодным голосом ответил на молчаливый вопрос красавчик, — я бы хотел покрасить волосы. Чтобы получилось свежо, немного карамельно.       — Карамельно? А вы не хотите подумать о холодных оттенках? — Не, ну какая Эльза с карамелью на волосах? Только снег и лёд! Крайний случай — иней и изморозь.       — Я не люблю холод.       Ох ты какой…       — Хорошо, — вынужден согласиться Гук, — давайте посмотрим палитру! — раскрывает он каталог.       Эльза сегодня другой: разговаривает, обсуждает, слова какие-то человеческие подбирает. Надо его переименовать. Вот неудобно сейчас спросить, как его на самом деле зовут: клиент второй раз приходит, а Чонгук не удосужился посмотреть на имя — думал, что тот больше не появится. У него же вроде бы как свой парикмахер, который заболел. А он вот пришёл, что очень даже льстит Гуку, как мастеру. Айщ… А если всё-таки яйца подкатывает? Ну, тогда у него нет шансов. Мимо Тэхёна и мышь не проползёт. Даже мышь-разведчик.       Выбрав нужный оттенок и подтон, Чонгук запускает процесс. Ёна моет и сушит Эльзу (теперь он может быть уже Анной, у неё теплее был цвет волос), а мастер химичит с пигментами: взвешивает, смешивает, эмульгирует…       Через два часа неузнаваемо-красивый красавчик заворожённо рассматривает себя в парном зеркале: так чтоб и сзади, и спереди, и слева, и справа. А оно везде охренеть как красиво получилось! Загляденье! Парень стал вообще неотразим.       — Чонгук, ты действительно талантливый мастер! — говорит «Эльза» и протягивает руки в благодарном жесте.              Гук так-то не сильно выпал. Он скорее охуел, а в целом норм.       — Что-то я не очень улавливаю ваши эм-м… перепады: то ли давления, то ли над уровнем моря, — пытается донести своё удивление он.       — В смысле перепады? — в свою очередь удивлён парень.       — Ну-у… В прошлый раз вы… ты был такой чопорный, холодный, как Эльза, — смущаясь, объясняет Гук.       — Это та, которая «Отпусти и забудь»? — красиво напел теперь уже блондин.       — Да, она. А сегодня ты нормальный… Ну, в смысле, не ледяной, — улыбается Чонгук.       — Я же тебя в первый раз видел тогда. А вдруг ты бестактный? Или жестокий? Или глупый?       — А как же ты ко мне, может бестактному или глупому, в кресло рискнул сесть? — прищуривается Чонгук.       — А мне надо было, — твёрдо отвечает собеседник. — Надо было тебя хоть немного узнать.       — Узнал?       — Да, достаточно. Теперь я спокоен в принципе.       — Так, стоп. А о чём ты волновался? Обо мне? — опять запутался Гук.       — У меня к тебе есть разговор, — довольно серьёзно говорит Анна-Эльза, не отвечая на вопрос.       — А мне это нужно? — до сих пор не понимает мотивов Чонгук.       — Хм… Ты, конечно, не заболеешь, если не поговоришь, но я бы тебя просил всё же поговорить. Вернее даже так: мы бы тебя просили, потому что мой друг ждёт нас снаружи. М-м?       Чонгук заинтригован:       — Окей. У нас будет, — сверяется с часами, — двадцать семь минут… Ёна, сделаешь для меня перерыв?       — Да, Гук-и, я всё сделаю, — отвечает опытная помощница.       

***

      Тэхён смотрел вслед уезжающей машине Гука и позволял себе пугаться:       «А что, если бы я не прятался тогда от Китти и не зашёл в парикмахерскую?»       «А если бы он не стал меня искать?»       «А если сейчас он едет и отвлечётся на моё сообщение и… Нет!»       Но эти мысли мгновенно встряхивают его и приносят понимание невыразимой, отчаянной красоты их любви.       Невыносимая хрупкость бытия.       Это ощущение он не раз ловил, когда слушал что-то такое пронзительно-искреннее или рассматривал абстрактные картины, или смотрел фильмы любимого Ким Ки Дука и думал, что это великий режиссёр умер в далёкой, неизвестно где находящейся Латвии. Он бы не хотел умереть на чужбине… Он бы вообще не хотел пока умирать.       Тэ, наконец, поворачивается к кампусу института и медленно идёт по чуть потускневшей, теряющей цвет июльской траве.       В наушниках песня американца, как-то резко пропавшего из чартов, но Тэ нравится слушать музыку, которая не звучит из всех утюгов каждой комнаты общаги.       Сейчас этот незнакомый ему парень поёт то, что они с Чонгуком переводили по дороге к институту:       «Тебе не интересно, когда свет начинает гаснуть?       А часы заставляют цветное тускнеть?       Мы хоть и вечно молодые,       Но стареем, как и все.       Наши воспоминания никогда не изменятся.       Мы всегда будем пьяными, загорелыми и влюбленными,       И я клянусь, что всегда буду писать для тебя золотые дни,       Золотые дни…»       Откуда он, сука, это знает?! Ведь он совсем молодой! Тэ, увлекаясь каким-нибудь певцом, композитором или художником, литератором или режиссёром, сразу закапывается в его/её биографию, историю. Просто так слушать и смотреть, не думая и не зная, он не может — не слушается и не смотрится.       И почему слёзы-то сами текут? Ну всё ж хорошо, а? Но Ким Тэхён на то и композитором выбрал быть, что он улавливает то, что ещё неуловимо.       — Тэхён-и! Не проходи мимо! — Это Чимин-и, лучший голос после баритонального тенора Чонгука.       Тэхён поворачивает в сторону скамьи рядом с клумбой прекрасных хризантем, где он заметил макушку друга.       — Чим, как я рад тебя видеть! — прочувствованно приветствует он.       — Что? Малыш, ты плачешь? — Это не остаётся незамеченным. Чим встаёт и, выхватив из кармашка платочек, аккуратно промокает глаза и щёки Тэ. — Что случилось, милый? Где болит?       — Не болит, я просто музыку слушал, — успокаивает он.       Но для Чимина не хватает убедительности в его словах:       — Посмотри на меня, — строго сдвигает он бровки, удерживая щёки Тэ, который выше него почти на полголовы, — ты не заболел? Ну-ка, наклонись, — и касается губами его лба, проверяя температуру.       — Пак Чимин, я когда-нибудь не сразу замечу, что ты целуешь именно Тэхёна, и уйду от тебя, — не здороваясь, угрожает подошедший Юнги, — хорошо, что я видел уже, что он стал черноволосым, а то б подумал, что у тебя новый кавалер. И сел бы за убийство.       — Нет, всё в порядке: 36,6. — Не закончив осмотра, Чим даже не оборачивается в сторону Мина, — но ты какой-то слишком грустный, как для влюблённого.       — А может, он что-то от нас скрывает? — Юнги обнимает Чимина за живот, сразу чувствуя, как тот слегка прогибается в пояснице, чтобы крепкими выпуклыми ягодицами приласкать своего мужчину.       — И что ж такое можно от нас скрывать? — вслух размышляет Чим, расслабляясь в надёжных руках, укладывая затылок на любимое плечо. — Нежелательную беременность?       — Исключено, — отметает версию Юнги.       — Пф-ф! Всё остальное — мелочи. Значит, действительно музыкой навеяло.       — А что у тебя в наушниках, юноша? — интересуется Мин у до сих пор немного понурого Кима.       — Сейчас? Или когда плакал? — уточняет тот.       — Надеюсь, не «Lacrimosa» Моцарта…       — Ну не-е-ет, на этом я уже все положенные слёзы выплакал, — Тэ улыбается такому предположению, — это были «Panic! At the Disco».       — Что?! О, ужас… — Артистично заламывает пухлые ладони Чим. — Кто тебе дал эту гадость?              — Во-первых, это не гадость! Надо быть открытым разной музыке, а не уподобляться ретроградам, которые слушают только академическую музыку! — парирует Тэ.       — И не уподобляться блядям, которые слушают всё подряд! — повышает голос Юнги. — А во-вторых есть?       — А во-вторых, мне это показал мой Чонгук.       — А-а-а, ну ты бы так и начал. Тогда понятно! — Скрипач складывает руки на груди, словно защищаясь от такой «нечистой» музыки. — Тебе твой Чонгук и не такое покажет…       — Я сдам тебя Сокджину! Он тебя поругает. И накажет, . — ну конечно же, как это Пак Чимин может удержаться и не пройтись на тему бесплодных ухаживаний Ким Сокджина за Ким Тэхёном? Никак невозможно!       — Пак, ну ты заебал уже, — расстраивается Тэ, — я тебе сто раз говорил, что он меня не хочет. У него таких, как я, десятеро.       — Ты лучший! — заверяет Пак.       — Согласен. Но перестань уже мусолить эту кость — она обглодана начисто. Всё завяло, не начав цвести, — даже в таком случае Тэ поэтичен. Вон как завернул: обглоданная кость завяла. Экстремально поэтично!       Почему-то он не хочет говорить друзьям о Джине и Джуне — оно пока так трепетно и трогательно выглядит. Всё ведь тоже может завянуть, не расцветая. А ему хочется всем такого же счастья, которое есть у него. Которое есть у Мина с Паком.       Парни как-то резко перестают ругаться.       — Должен сказать тебе, — признаётся Юнги, — что я немного напрягаюсь: ты нас до сих пор не познакомил со своим молодым человеком. Что-то не так?       — Я тоже немного напрягаюсь, как представлю, что вы, два сноба, затеете свои интеллектуальные игрища при нём.       — Ах, ну что ты? Как можно! Я буду сама деликатность! — ну вы только посмотрите на этого планирующего быть деликатным Юнги!       — А ещё меня напрягает, хуйли ты такой культурный, Юн-и? Уже что-то задумал? — ершится Тэ.       — Ну серьёзно, Тэхён-и, — сдувает дурашливую интеллигентность Мин, — в чём причина?       — Да ни в чём. Просто как-то даже не думалось об этом. Вы и он — два слабо пересекающихся множества, и ваше пересечение — я. Мы же с ним встречаемся всего ничего. Я вас обязательно познакомлю, точно-точно!       — Мин, когда он вот так говорит «точно-точно», — Чим старается скопировать бас Тэ, — то значит точно врёт.       — Очевидно, он как на ладони, — уверенно кивает Юнги.       — Да не вру я! — ведётся Тэхён. — Ну давайте сходим куда-то вместе, не знаю… В кино?       — Оч смешно, — говорит Чим, поджимая губы.       — Да, обхохочешься, — докручивает мысль Юн, — сядем на последнем ряду и будем целоваться. Каждый со своим парнем. Хотя, можно и поменяться для углубления знакомства. А, Чим? Будешь с Тэ-Тэ целоваться по-взрослому?       — А ты, позволь поинтересоваться, с парикмахером будешь ближе знакомиться?       — Ну, понятное дело. Я тебе потом подробно расскажу, что он за человек, не стану скрывать от тебя ничего!       Тэ уже и забыл о своей поэтической светлой грусти, так эта парочка его смешит:       — Отцы, я для вас двоих напишу что-то неповторимо-юмористическое, и буду ржать всю премьеру, — обещает он, смеясь, уже поймав волну.       — Давай. Но сейчас не об этом, — Пак не собирается смеяться, — как думаешь, Минчик, не пора ли мне причёску обновить, а?       Юнги придирчиво смотрит на своего красавчика — он идеален! Но всегда можно быть ещё изысканнее.       — Да-да, вот тут волосок выбился, — предлагает он в результате.       — Нет, вы этого не сделаете… — надеется Тэ.       — О чём ты? — невинность Пака просто зашкаливает.       — Чимин-и, я дико извиняюсь, он нас в чём-то подозревает или? — допускает Юнги.       — Боюсь даже думать об этом, — тот тоже делает вид, что недоумевает.       — Я вас предупредил, — Тэ старается говорить строгим голосом.       — Мы поняли, — подозрительно легко соглашается Чим, — да ведь, милый?       — Да, поняли. Беги уже на своё сборище Кимов! — спроваживает Мин.       — А мы ж ему не сразу скажем, что мы уже? — глядя в спину ускакавшему Тэхёну, спрашивает Чим.       — Не, потерпим ещё, — отвечает любимый и разворачивает его, наконец, лицом к себе, влажно и ласково целуя потрясающие губы…

***

      Тае 15:50 — Можешь не отвечать, я уже всё решил. Я хочу тебя видеть каждый день, каждую ночь и это не обсуждается       J-K 15:52 — Ты напрашиваешься в гости?       Тае 15:55 — Какой напрашиваешься?! Я требую!       J-K 15:56 — Окей, милый, не шуми:) Я не знал, что ты всё решил, поэтому закончу поздно, как обычно. Зайдёшь за ключами?       Тае 16:00 — Какими?       J-K 16:02 — От моей квартиры — не в общаге же ты меня хочешь видеть каждый день и каждую ночь?       Тае 16:03 — Ух ты…       J-K 16:05 — Жду. И приготовь ужин:)

***

      Золотые их ночи.       Серебряные их утра.       И бесконечно берилловые их сны.       Всё здесь и сейчас: любимые глаза, руки, губы. Всё любимое.       Любят и не смотрят в прошлое.       Но сегодняшняя горячая ночь станет вчерашней… И следующей ночью, захлёбываясь в поцелуях и стонах, они не вспомнят мыслей сегодняшнего утра: а оно было молочно-туманное, тихое, неразговорчивое…       — У меня в понедельник экзамен.       — Угу…              — Всего два дня. Я не волнуюсь, — поудобнее устраивается ягодицами в тёплый живот.       — Гм, — поцелуй в плечо.       — Нет, всё-таки немного волнуюсь.       Горячий сонный выдох между лопаток.       — Неужели ты спишь?       — Угу…       И Тэхён тоже засыпает ненадолго.       *       Телефонный звонок мешает следить за кофе. Гук убирает за ухо влажные после душа волосы, чтоб не намочить экран.       — Малыш, последи за туркой, пожалуйста, я ненадолго, — и, дождавшись кивка Тэхёна, который подпевает чему-то в своих наушниках, выходит из кухни.       — Слушаю.       — Ты подумал?       — Да. У меня всё получится, я всё сделаю.       — Вот и молодец. Ты помнишь, что он не должен ничего знать?       — Я сегодня на дурака похож? Конечно! Я же вам пообещал.       — Тогда до скорой встречи, Чонгук.

***