Шоколад и сигареты

      Золотистые солнечные лучи, что пробивались сквозь густую листву деревьев в весеннем саду, ласкали усыпанное светлыми веснушками лицо и отражались в паре ореховых глаз, устремивших свой смущенный улыбающийся взгляд на Сириуса. Тот, в свою очередь, настолько увлекся невольным любованием ими, что время от времени даже забывал о своем главном занятии в тот момент — написании прекраснейшего портрета, который было необходимо закончить до конца недолгих каникул. Благо, Римус, гостивший у Поттеров и после долгих уговоров все же согласившийся позировать для Сириуса, своими преспокойными расспросами о том, как продвигалась работа, возвращал его на землю. — Мерлина ради, не шевелись, — пробормотал Сириус, когда сидевший на большой качеле Римус чуть отвлекся на птичку, что прыгала по веткам над его головой. — Извини, — прикусил губу тот и, вновь встретившись с ним взглядом, натянул едва уловимую виноватую улыбку.       Сириус вздохнул и, отложив палитру и кисть на табурет, что стоял подле громоздкого мольберта, сверился с наручными часами. — Ох, Мерлин, полтора часа… Прости — ты, наверное, уже устал? — покачал головой он, вновь переводя взгляд на Римуса. — Ну… Есть немного, — признался тот и, заметив, как Сириус отошел от мольберта, немного размял шею. — Что ж, тогда давай сделаем небольшой перерыв, — сказал он, присев рядом с Римусом. — Было бы чудесно, — уголки красивых, чуть искусанных губ дрогнули, когда изящная, немного испачканная красками рука коснулась большой грубоватой ладони.       Римус был совершенно прекрасен, пускай сам никогда и не признавал этого, постоянно указывая на свои совершенно незначительные «недостатки», абсолютное большинство из которых, к тому же, никак не зависело от него и являлось лишь «изюминками», заставлявшими восхищенного Сириуса безнадежно влюбляться в него еще больше. — Ты можешь… сделать их менее заметными хотя бы на картине? — спросил Римус и прикусил губу, когда Сириус уткнулся своим холодным носом в изборожденную шрамами щеку и оставил робкий, едва ощутимый поцелуй на чувствительной коже. — Что за вздор, — хмурясь, возмутился Сириус. — Ну, знаешь… кому же не хочется быть запечатленным на портрете чуть менее уродливым, чем он есть на самом деле? — отводя взгляд, пояснил Римус. — Во-первых, не «чуть менее уродливым», а «чуть более красивым». А во-вторых, Луни, — тяжелый вздох вырвался из согреваемой приятнейшими чувствами груди, — поверь — идеальные в общепринятом понятии лица писать скучно. Ты ведь не условный Дориан Грей — тот роман, между прочим, еще и учит, что абсолютная, скучная, совершенная и приевшаяся всем красота внешняя порой скрывает пустоту — если не уродство — души. Не думаю, что тебе такое требуется. — Тем не менее, за тобой я такого не заметил, — хмыкнул Римус, поглядывая на него и теребя пальцы.       Сириус, чье самолюбие обыкновенно обольщалось комплиментам, закатил глаза, но уже в следующий момент натянул непривычно нежную улыбку, мягко обхватывая слегка опечаленное и озадаченное, но все еще бесконечно милое ему лицо ледяными руками. — Луни, я ведь не собираюсь отсылать этот портрет на выставки или вроде того, — сказал он, большим пальцем поглаживая впалую щеку в том месте, где ее рассекал самый глубокий из шрамов. — Он только для тебя и для меня. К чему мне писать портрет несуществующего человека? Для меня ты ведь самый прекрасный такой, какой ты есть, и лучше быть не можешь, — прошептал он, заставляя Римуса неуверенно улыбнуться ему в ответ. — Ну, разве что если избавишься от дурацкой привычки быть слишком придирчивым к себе самому. Серьезно, я мог бы часами распинаться о том, какой ты замечательный и в хорошем ключе неповторимый, начиная тем, как очаровательно ты морщишься спросонья и заканчивая тем, как теплом и добротой в твоих глазах можно было бы наполнить весь мировой океан и остаток раздать на каждую живую душу, но… неужели в этом до сих пор есть нужда, после года-то подобных ежедневных напоминаний лично от меня?       Римус потупился, смущенно краснея и некрепко обхватывая запястье Сириуса своими длинными пальцами. — Ты прекрасен, — вкрадчиво повторился тот и принужденно кашлянул, расслышав в собственном полушепоте излишнюю хрипоту. — Честно говоря, порой я не понимаю, чем заслужил тебя, — признался Римус, убирая его руку от своего лица и переплетая его пальцы со своими, длинными и теплыми. — Да уж, я тоже иногда гадаю, чем же ты так провинился, — в шутку ответил Сириус, поверхностно дыша и чувствуя, как приятное чувство, своим незатухающим огоньком гревшее его сердце даже в самые ненастные из дней, захлестнуло его с головой.       Римус тихо усмехнулся, вновь поднимая на него мечтательный, бесконечно влюбленный и оттого чуть рассеянный взгляд. — Я люблю тебя, — подытожил Сириус, подавшись чуть вперед и игриво касаясь длинного веснушчатого носа своим.       Римус не удостоил его ответным изъяснением в чувствах, но, вероятно, за таковое можно было счесть легкий, трепетный, невинный поцелуй, каким он без долгих раздумий накрыл вечно сухие губы Сириуса, никогда не противившегося увлажнить их таким особенно приятным способом.