Sensus vitae

— Похоже, Поттер, вы спохватились в последний момент? Я замираю: негромкая ироническая реплика настигает меня застывшим в нелепой позе, полусогнувшись, с пачкой салфеток в одной руке и грязной тарелкой в другой. Ещё до того, как посмотреть на своего вечернего гостя, я украдкой кидаю взгляд на круглые настенные часы у моей кровати. Полвосьмого. Дракклы раздери вашу пунктуальность, профессор. Выпрямляюсь. Выдавливаю неловкую улыбку. И, пожимая плечами, хрипло отвечаю: — Я просто… не думал, что это отнимет столько времени. И сил. Зачем-то мямлю ещё, будто оправдываясь: — Я будто тысячу лет не убирался, так глу… Хмыкает. И я осекаюсь. Он смотрит на меня внимательно, пристально, так, будто хочет разобрать на составные части этим своим пронзительным взглядом. Я по случайности сталкиваюсь с его чёрными глазами и вздрагиваю: в горле булькает вода. Отвожу взгляд, и ощущение пропадает, но привкус — гадкий гнилостный привкус тины — остаётся. — Действительно, — сухо комментирует Снейп, многозначительно приподнимая бровь, — и как только магглы справляются. Как здорово, что мы с вами владеем магией, а, мистер Поттер? Пару секунд я растерянно моргаю. А потом до меня доходит. И я заливаюсь краской, щекам становится горячо, Мерлин, наверное, в это мгновение я делаюсь похожим на перезрелый помидор — лицо печёт. — Я… забыл? — неуверенно. Слишком неуверенно. Он и без того считает тебя сумасшедшим, хочешь, чтобы считал слабаком? Снейп смотрит на меня не моргая. И я откуда-то знаю, знаю абсолютно точно, что он ни на секундочку мне не поверил. Я бы и сам себе не поверил. В самом деле, кому охота драить полы и отскребать с тарелок намертво присохшие к ним остатки пищи, если для всего этого существуют элементарные чары? Мне. Мне, Гарри Джеймсу Поттеру, победителю-мать-его-Волдеморта. Это отвлекает. И выматывает. И убивает время. Это лучше, чем лежать, уткнувшись лицом в подушку, разве нет? Я почти жду, что Снейп сейчас скажет что-нибудь язвительное и заумное. Диагноз мне поставит. Помимо «клинического идиота». И это будет что-нибудь про «фазу мании, сменяющую фазу апатии». Я знаю. Я прочитал пару маггловских книг. Мне нужно было убедиться, что Снейп ошибается, что со мной всё в порядке, что дурацкое словечко «депрессия», по нелепому стечению обстоятельств превращающееся в модное клише, не имеет ко мне ни-ка-ко-го отношения. Убедился? Я ненавижу его, этот издевательский голос в моей голове, моего самого безжалостного критика и самого беспринципного насмешника. Я хочу, чтобы он заткнулся, чтобы прекратил шептать всякие мерзости мне на ухо, чтобы… — Не хочется прерывать вашу идиллию одиночества, — внезапно говорит Снейп, — но я всё ещё здесь. Я вздрагиваю, и только въевшиеся в подкорку рефлексы Ловца не позволяют мне уронить тарелку. Мордред. Тарелка. Я всё ещё стою с ней в руках. И с салфетками. И выгляжу как полный придурок. Снейп смотрит на меня снисходительно, я на него — со стыдом и вызовом одновременно. Нужно что-то сделать, как-то разрешить неловкую ситуацию, но в голову мне приходит только поставить злосчастную тарелку на тумбочку и неуверенно предложить: — Может… чаю? Я говорю это просто так, чтобы разрядить обстановку, уверенный, что Снейп откажется; но он неожиданно кивает и прохладно произносит: — Жду вас на кухне. Исчезает он так же неожиданно, как и появился в дверном проёме. Я даже несколько теряюсь — это кажется мне вызывающим, почти издевательским, какой-то форменной насмешкой над расстановкой ролей «хозяин» и «гость»… И в то же время я ему за это благодарен. Мне они нужны, эти две минуты имитации бурной деятельности по завершению уборки. Просто жизненно необходимы — для того, чтобы по их прошествии я мог зайти на кухню спокойным и собранным, с почти не дрожащими от волнения пальцами. Снейп сидит у окна, барабаня пальцами по столу, и кажется на моей тесной кухне чужим. Он ни о чём не спрашивает и никак не комментирует произошедшее, только смотрит, опять смотрит на меня этим своим чудовищным взглядом, способным свести с ума. Что ж, это малое из зол. Толща воды над моей головой непреодолима, но спокойна. — Так вот… — начинаю я, сгрузив все собранные в спальне тарелки в раковину. — Какой чай вы любите? У меня есть чёрный с бергамотом, чёрный с мятой, зелёный, кажется, где-то были остатки каркаде… Снейп морщится, будто ему, как и мне, смешна и невыносима эта игра в дружескую встречу. Но всё же отвечает — сухо и коротко: — С мятой. Вам подходит, хочется сказать мне. Снейп — это что-то ледяное и пряное, обжигающее язык, что-то, чего не выпьешь много и в то же время… Мерлин, о чём я думаю?! Неловкость внезапна и ошпаривает меня, как кипяток; я роняю чайник — и замечаю краем глаза резкое движение чужой руки, а в следующую секунду — едкое: — Мерлина ради, Поттер, сядьте и предоставьте это мне. Чайник, спасённый от падения на кафельный пол, невозмутимо парит у самого моего локтя. Я тушуюсь, краснею, бормочу какие-то извинения и оправдания, «вот же незадача», «со мной обычно такого не…», но Снейп не слушает — Снейп поднимается, почти приказным движением подталкивая меня к стулу, и занимается приготовлением чая самостоятельно. То есть по-маггловски. Как будто бы из солидарности какой-то. Да нет. Дикость какая — Снейп и солидарность… Он ставит чайник на плиту, отмеряет нужное количество заварки, достаёт с полки две чашки… Я смотрю на него, смущённый и обескураженный одновременно. У него худые запястья. На указательном и большом пальцах левой руки — жёлтые пятна, какие бывают после работы с капризными растениями или варки нестабильных составов. Всё в нём — от этих пятен, наверное, отдающих полынной горечью, до неизменно чёрной мантии с высоким, по самый подбородок, воротом — вызывающе, вопиюще магическое. До боли нелепое на этой маггловской кухоньке. В этой маггловской квартире. Ни один из моих соседей не раскрывает рта при виде моего шрама. Я купил её — квартиру — практически сразу после войны, движимый одним желанием: хотя бы на время спрятаться от восторга и ажиотажа Магической Британии, переждать первые дни после Победы. Как оказалось, дней мне мало. Он ставит передо мной чашку и садится напротив. Я моргаю, возвращаясь в реальность, пару секунд разглядываю бледный оттенок плещущейся в фарфоровых стенках жидкости и зачем-то глупо уточняю: — Зелёный? — Вашей психике не повредит, — сухо отвечает Снейп, отпивая из своей. И потом — без предупреждения, без шанса на передышку, без объявления войны — резко спрашивает: — Чем вы планировали заняться после Победы? Я вздрагиваю. Обхватываю чашку обеими ладонями, словно моментально продрог. И медленно начинаю: — Ну, наверное, я буду… — Я не спрашивал, чем вы будете заниматься, Поттер, — перебивает меня Снейп. — Я спросил, чем вы собирались. До того, как всё было кончено. Вы ведь наверняка о чём-то мечтали, строили какие-то планы. Делились ими с друзьями. Не смотрите на меня как кролик на Венгерского хвосторога, это элементарный механизм эмоциональной защиты. Самообмана, если угодно. Каждый человек строит планы на будущее и верит в лучшее, даже если загнать его в тупик; надежда — последнее, что можно у нас отнять. Я осознаю, что всё это время сидел с открытым ртом, и торопливо его захлопываю, клацнув зубами; мне хочется сказать Снейпу, что я не слышал, чтобы он столько говорил, с шестого курса. Вместо этого я медленно — удивительно, но мне требуется время на то, чтобы выудить это из глубин своей памяти, словно с войны прошло не несколько месяцев, а по меньшей мере пара десятилетий — начинаю: — Я… хотел стать аврором. Ещё с пятого курса. Мы с Роном планировали поступать вместе. Ну, знаете, и дальше… Тут я осекаюсь. Просящееся на язык продолжение «спасать мир» кажется мне слишком высокопарным и громким — уверен, Снейп не преминет отпустить пару язвительных комментариев на этот счёт. Что-нибудь в духе: «Потрясающая вера в собственную значимость, Поттер». Или: «В это трудно поверить, но мир не нуждается в том, чтобы вы его спасали». Или ещё: «А вы уверены, что вам хватило бы способностей для учёбы в Аврорской Академии?» Снейп, наверное, додумывает окончание фразы за меня. Но, вопреки всем моим ожиданиям, не говорит ничего, кроме короткого и требовательного: — Но? Мне достаточно одного удара сердца, чтобы найти внутри себя ответ: мне уже приходилось давать его прежде. Рону. Гермионе. Кингсли Шеклболту. Я проговаривал это предложение столько раз, что теперь почти давлюсь им. — Но я больше не могу. Снейп вздёргивает бровь, будто говорит: «Этого мало». И я добавляю, сжав зубы и чашку в руках: — Я устал от войны. Я устал быть пушечным мясом, и, если вы сейчас обвините меня в слабости и малодушии… Он делает глоток. Молчит. Я смотрю на него напряжённо и с вызовом, боясь и жаждая реакции, но он не спешит ничего отвечать. Чашку он держит как-то странно, на ладони, это не похоже на бессознательный необдуманный жест, только не у Северуса Снейпа, он словно боится, что я замечу… Что я замечу что? — Разумеется, — наконец говорит Снейп. И я растерянно хлопаю ресницами. — Это ведь очевидно, Поттер. Естественно, вы устали от войны. Любой на вашем месте устал бы. Альбус был крайне последователен в своих попытках внушить вам идею необходимости и неизбежности вашего столкновения с Тёмным Лордом: не стоит удивляться тому, что какая-то часть вас вздохнула с облегчением, когда всё это кончилось. — Тогда зачем вы спросили? — спрашиваю я почти со злостью. Снейп медленно опускает чашку на стол. Смотрит на меня — холодно, беспощадно, будто напоминая, где моё место. Но, вопреки этому жестокому взгляду, его голос спокоен и ровен, когда он роняет: — Ответы на вопросы, которые я задаю, нужны не мне, Поттер. Они нужны вам. Что-то внутри меня ёкает и замирает; и вместе с тем во мне загорается отголосок полузабытых эмоций, которые всегда с лёгкостью вызывал во мне этот человек — непонимания, и раздражения, и желания бросить вызов, и… — Я и так знаю, что устал, — отвечаю я, — мне не нужно проговаривать это, как маленькому ребёнку или идиоту. Снейп прикрывает глаза. Я почти уверен, что он борется с желанием швырнуть в меня чашкой. Тем не менее, следующая его реплика звучит по-прежнему сдержанно. — Замечательно, Поттер. Мы с вами уяснили, что Аврором вы быть больше не хотите. Ваша мечта не оправдала себя, и вы от неё отказались — не стоит так напрягаться, я не пытаюсь задеть или оскорбить вас. Я пытаюсь подвести вас к следующему вопросу, а вы, глупый мальчишка, сопротивляетесь и скалите зубы. Я открываю рот, чтобы сказать, что вовсе я не сопротивляюсь, что я раньше не замечал за ним склонности к профориентации, что я, в конце-то концов, вовсе не глупый мальчишка, что… Но раньше, чем я успеваю вставить хоть слово, Снейп спрашивает: — Чем вы могли бы заменить её, эту мечту? Какие новые планы вы могли бы построить на обломках предыдущих? Я растерянно хмурю брови. Откуда-то из глубин сознания всплывает нечёткое воспоминание; я цепляюсь за него и неуверенно предполагаю: — Ну, я мог бы, например, заняться снятием проклятий с древних артефактов, мистер Уизли предлагал мне присоединиться к его отделу, чтобы… — Или? — сухо. Моргаю. — Или вернуться в мир квиддича, я имею в виду, стать профессиональным игроком, как Виктор… — Или? — нетерпеливо. Кусаю губы. — Или даже заняться наукой, Гермиона мне все уши этим прожужжала, уж она-то была бы только счастлива, если бы я отправился вместе с ней в Америку, в этот её «университет с самой огромной библиотекой»… — Или? — настойчиво. Я взрываюсь: — Мерлиновы подштанники, вы хотите, чтобы я перебрал все существующие в магическом мире специальности?! Снейп кажется необъяснимо удовлетворённым. — Прекратите орать, — велит он мне и тут же добавляет: — Я, Поттер, хочу, чтобы вы уловили некоторую закономерность во всём, что сейчас перечислили. Растерянно чешу подбородок. Снейп, по всей видимости, теряющий терпение, сразу же поясняет: — Имена, Поттер. Имена. Каждый из названных вами путей, которым вы, несомненно, могли бы пойти теперь, когда война осталась позади, навязан вам кем-то другим. Кем-то, кто обладает достаточным авторитетом для того, чтобы вы задумались и приняли предложенный вам вариант как допустимый. — И что? — я пожимаю плечами и делаю глоток. Морщусь. Чай безнадёжно остыл. — Какая разница, разве это плохо? Снейп изучает меня, чуть склонив голову набок: почти по-птичьи. На мгновение мой взгляд, прячущийся от его чернильных глаз, спотыкается и замирает на высоком, неудобном даже на вид воротнике, и мне становится любопытно, и мне хочется спросить, и я открываю рот… — Совсем не плохо, — говорит Снейп чуточку резче, чем прежде, и я понимаю, что взгляд он мой заметил и перехватил, и потому тушуюсь и краснею. — Но дело в том, Поттер, что в вашей ситуации это скорее усложняет, чем облегчает вам задачу: перед вами вырисовываются десятки, быть может, даже сотни возможных путей, судеб, исходов. Но вы не выбираете ни одного из них. Почему? Я чувствую пальцами босых ног вязкое илистое дно колодца, и мне кажется, что я вот-вот наткнусь на что-то холодное и твёрдое — что-то, что могло бы быть осколком. Или костью. — Потому что… — медленно начинаю я, глядя куда угодно, но не в сторону Снейпа. — Потому что все они кажутся мне… бессмысленными. Я кажусь себе бессмысленным. Вот в чём дело. — А почему они кажутся вам бессмысленными? — напирает Снейп; впрочем, раньше, чем я успеваю хотя бы задуматься над этим вопросом, он отвечает за меня: — Полагаю, они не соответствуют той догме, той идеологии, которую заботливо взрастил в вас старик Альбус; идеологии, которую, стоит сказать, во многом подпитывал и укреплял присущий вам невыносимо гриффиндорский дух самопожертвования. — Хотите сказать… — начинаю я хрипло. Снейп услужливо произносит это вслух за меня — мне кажется, я не был бы сейчас на это способен. — Я хочу сказать, — говорит он рвано и быстро, как срывают с раны присохшую повязку — одним резким движением, — что, как мне кажется, вы разучились мыслить себя как самостоятельную единицу, как нечто большее, чем инструмент справедливости, большее, чем оружие войны. Быть может, это прозвучит слишком громко и даже разозлит вас, но я склонен полагать, что — вслед за всем магическим миром — вы больше не видите за Мальчиком-Который-Выжил Гарри Поттера. Мне кажется, что меня пытали несколько часов, что я бесконечные секунды корчился на холодном полу под непрекращающимся Круциатусом, что моё тело уже не повинуется мне после стольких пыток, а моё измученное сердце пытается остановиться… Что-то ускользает от меня в этой его чудовищной, почти уничтожившей меня тираде — странная, не до конца понятная мне нотка, которую я никак не могу понять. — И это означает, — заканчивает Снейп мягко, словно пытается снизить этим градус безжалостной правдивости всех своих предыдущих слов, — что теперь, когда мир не нуждается в вас как в герое, вы не видите смысла в себе как в человеке. И вдруг он встаёт — резко, неожиданно, так, что я подскакиваю. — Думаю, вам нужно подумать над всем, что было сказано и что не было, — говорит он сухо и формально, и я вдруг с ужасом понимаю, что Северус Снейп со мной прощается. — Одиночество, пожалуй, будет в этом занятии предпочтительнее сомнительного удовольствия моего общества, поэтому я вас оставлю. Если вы захотите встретиться ещё раз, будет достаточно отправить мне письмо, и мы выберем дату и время. Мне хочется заорать ему, чтобы он не уходил, чтобы объяснил мне всё до конца, чтобы дал мне ещё пару минут на то, чтобы разгадать тот странный подтекст, который крылся в его словах, но я оказываюсь способен лишь на хриплое: — Но что мне делать? Он едва опирается рукой — левой, с пальцами в пятнах от зелья — на стол, как будто стоять ему трудно. Но взгляд у него по-прежнему решительный и чудовищно, неподъёмно тяжёлый. — Что вам делать, Поттер? — переспрашивает он таким тоном, словно я задал самый идиотский вопрос на свете. — Искать смысл. Найдите что-то — или кого-то, Мерлина ради, — ради чего стоило бы жить. Что нуждалось бы в вас и в чём нуждались бы вы: не как Избранный, не как Победитель. Как Поттер. Как Гарри Джеймс Поттер. Мне кажется, что на имени моего отца он спотыкается, но я не осмелюсь ему на это указать; эта едва уловимая осечка каким-то необъяснимым образом заставляет мои мысли переключиться на другую тему; я никогда не смогу понять эту логику; Снейп выпрямляется, Снейп отходит от стола, Снейп выуживает из кармана волшебную палочку и явно намеревается аппарировать — и в это-то мгновение до меня доходит, и я выпаливаю, торопясь, сбиваясь, боясь не успеть: — Когда вы сказали про магический мир, который не видит Гарри Поттера за Мальчиком-Который-Выжил… Он медленно опускает палочку и отрывисто кивает, позволяя продолжить. И я продолжаю, почти задохнувшись от собственной дерзости: — Вы… вы ведь не включили в понятие магического мира себя, так? Несколько страшных мгновений, в которые моё сердце совсем не бьётся, Северус Снейп не произносит ни слова. Только смотрит, смотрит, смотрит, и ледяная вода бьёт наотмашь по моему лицу, и заливается в рот, и остаётся оглушительным звоном в ушах. — Нет, — медленно роняет Снейп. — Я всегда видел в вас идиота, которому незаслуженно потакали все сильные мира сего. И — почти сквозь зубы, как будто сама необходимость сказать это вслух выводит его из себя: — И упёртого мальчишку, способного добиться чего угодно одним своим не знающим границ и рамок упрямством. Он уже исчезает, этот человек, которого я не раз звал про себя холодным и чёрствым, а я всё сижу на тёмной кухне, не шевелясь, точно боюсь спугнуть редкую бабочку, и улыбаюсь, как круглый дурак.