Sensus vitae

Я готовлюсь к предстоящей — и первой для меня — вылазке с такой тщательностью, точно от этого зависят судьбы магического мира. Что ж, рассуждая здраво, одна — моя собственная — действительно может от этого зависеть. По крайней мере… по крайней мере, я давно не помню такого восторженного нетерпения, такого предвкушения приключения, какое испытываю сейчас; будто война выжгла, вырвала это из меня с корнем, но семена остались — и теперь дали новые всходы. Мне хочется верить в то, что это шаг вперёд, а не его имитация, что я не гоняюсь за миражами, что, в конце концов, я начинаю поиски того, что могло бы придать моей жизни смысл. Даже если слишком поздно. Разве для этого бывает поздно? В общем, да — я готовлюсь. Убираюсь в квартире, привожу в порядок себя самого, вытаскиваю волшебную палочку из груды одежды… и, сделав это, ещё долго стою с ней в кулаке, не зная, что чувствую: испуг или радость. Так бывает, когда встречаешь друга, которого не видел добрую тысячу лет — ты счастлив его видеть, но не знаешь, остался ли он таким же, каким ты его запомнил. Остался ли ты таким же. Но она нетерпеливо подрагивает в моей ладони, верная подруга, прошедшая со мной путь от первого до последнего Экспеллиармуса, и по комнате разлетаются красно-золотые искры — в точности как тогда, в лавке Олливандера. И я улыбаюсь, и киваю, и зачем-то говорю, как будто она может меня услышать: — Нужно постараться не облажаться, а? Это почему-то становится для меня критически важным — не облажаться перед Снейпом. Почему? Не сейчас; я оставляю этот вопрос без ответа так же, как и несколько других, ещё более безжалостно откровенных. Я отвечу на них, когда буду готов, когда сумею признаться самому себе в том, что уже тайно подозреваю и во что боюсь и не хочу верить. Потом… всё потом. Я даже пишу Гермионе. Меня не хватает на длинное письмо с расшаркиваниями и вежливыми формулировками, но я знаю, что ей этого и не понадобится — она знает меня как свои пять пальцев. Иногда мне кажется, что Гермиона способна прочесть меня всего, как открытую книгу; разве после этого ей покажется трудным понять моё короткое взволнованное письмо, с крупными буквами и неаккуратным с непривычки почерком? И она понимает. Ответное послание, принесённое надменным американским филином, оказывается ещё лаконичнее моего. «Конечно, Гарри, — читаю я вслух, не удосужившись даже сесть в кровати, — я понимаю, что тебе нужно время, и искренне рада, что профессор Снейп сумел положительно повлиять на твоё состояние. Просто не пропадай, не забывай писать мне хотя бы изредка: я всегда готова поддержать тебя. Твоя Миона». На мгновение я чувствую себя последним мудаком — она столько делала и делает для меня, моя Миона, а я не нахожу в себе ни храбрости, ни сил… Боковым зрением замечаю странный отблеск и, повернув голову, лицом к лицу — или, вернее, лицом к морде — оказываюсь вдруг с полупрозрачной ланью. Замираю. Не дыша. В последнюю нашу встречу она, моя молчаливая проводница, привела меня прямиком к мечу Годрика Гриффиндора. Сейчас она стоит, бесшумно перебирая блестящими копытами, у самой моей кровати, а глаза у неё неожиданно тёмные, совсем как у Снейпа. Глаза-провалы. Глаза-колодцы. Я почти согласен нырнуть. — Привет, — говорю я одними губами, неловко от неожиданности, и вдруг замираю и закусываю губу: а Патронус способен передать хозяину то, что ему сказали?.. Наверное, Снейп счёл бы меня сумасшедшим. Я не успеваю додумать эту мысль — лань негромко произносит знакомым холодным голосом: — Жду вас в своём кабинете в пятнадцать минут восьмого, Поттер. Не опаздывайте. И вот ещё… оденьтесь потеплее. Я киваю, и отбрасываю в сторону одеяло, и спрыгиваю с кровати, и во мне откуда-то совершенно необъяснимым образом берётся столько сил, что я кажусь самому себе способным почти на всё. В животе у меня бабочки, что очень глупо, очень по-детски и никак не связано со Снейпом. Никак. И всё же ситуация с Гермионой продолжает меня беспокоить; я чувствую себя малодушным, слабым, и, что, пожалуй, хуже всего, я чувствую себя отвратительным другом. Не знаю, как она вела бы себя на моём месте; быть может, умница Миона ни за что в жизни не заперлась бы в крошечной квартирке вдали ото всех, избегая даже самых близких, самых дорогих ей людей… — Не стоит себя за это винить, — сухо говорит Снейп через несколько часов, когда я, ввалившийся в его кабинет (и едва не рухнувший носом в ковёр — то-то была бы потеха), неловко делюсь с ним своими переживаниями. — Мисс Грейнджер достаточно умна для того, чтобы постичь все нюансы вашего нынешнего состояния. Не удивлюсь, если она уже прочитала все существующие книги, посвящённые депрессии. Улыбаюсь и киваю: Гермиона на это вполне способна. А потом оглядываюсь. Впервые я очутился в этом кабинете в самом начале второго курса, после нашего с Роном памятного прибытия в Хогвартс на летающей машине и не менее памятной стычки с Гремучей ивой. Тогда всё здесь казалось мне пугающим, всё мне угрожало, всё так и кричало: тебе-здесь-не-рады. И, стоит заметить, все последующие разы, что я оказывался в этом тёмном холодном помещении, это ощущение лишь усиливалось. Но сейчас… Сейчас мне трудно вообразить себе более надёжного человека, чем этот худой мужчина, накладывающий последние чары на шкафчики с ингредиентами. Мне вдруг вспоминаются связанные с ними инциденты, и, не удержавшись, я фыркаю: Мерлин, и как он не убил меня после всего?.. — Увидели что-то смешное? — осведомляется Снейп, поворачиваясь ко мне. Я пожимаю плечами: — Просто, знаете… столько воспоминаний. — Понимаю, — кивает он, опасно щурясь. — Самых приятных, не правда ли, Поттер? В каком-то смысле, хочется сказать мне, но что-то — быть может, интуиция или внутреннее чутьё — подсказывает, что Снейпу эта реплика не понравится. Так что я молчу. Молчу — и смотрю на него, как пьют ледяную колодезную воду, взахлёб. На нём знакомый сюртук и тёплая мантия; я тоже пришёл в зимней — но сейчас мне приходит в голову вся нелепость этого условия, и я улыбаюсь, и кидаю на него взгляд «я-раскусил-вашу-игру», и спрашиваю почти весело: — А зачем это нам, волшебникам, утеплённые мантии, для атмосферы? Снейп смотрит на меня как на идиота. То есть как всегда. — Нас ждёт короткое путешествие в Сибирь, Поттер, — сдержанно сообщает он мне. — Там довольно холодно, и я не хотел бы привлекать ненужного внимания случайных магглов. — Думаете, мантии совсем их не удивят? — смеюсь я. Снейп почти улыбается, я готов поклясться! Но в следующую секунду его выражение лица вновь становится безразличным, и тон его почти способен ранить, когда он резко отвечает: — Возможно. И всё же это определённо покажется им менее странным, чем футболки. Звучит разумно. И ещё немного неловко, потому что под тяжёлой изумрудно-зелёной мантией у меня — вот стыд-то — серая футболка с дурацкой аппликацией из маггловского мультика. Если бы мне не повезло угодить в таком виде в поле зрения специального корреспондента «Ежедневного Пророка», уже завтра все газеты кричали бы или о «вопиющей безвкусице», или о «новой модной тенденции». Я готов поспорить. Судя по блеску в глазах Снейпа, он думает примерно о том же. Или опять читает мои мысли. Мордред! — А почему в Сибирь? — запоздало спрашиваю я, чтобы отвлечься от неприятного ощущения, что Снейп копошится у меня в голове; Мерлина ради, что он способен там отыскать? Снейп коротко хмыкает. Взмахивает палочкой. Перед моими глазами, мерцая и поблескивая, замирает полупрозрачное изображение цветка: с небольшим бутоном и лепестками тёмно-синего, почти чёрного цвета, почему-то поникшего, будто увядшего. Я в жизни ничего подобного не видел, но Снейп почему-то смотрит на меня так, словно ждёт, что я воскликну: «Мерлин, теперь-то всё ясно!» — Заунывники, Поттер, — поясняет он спустя минуту молчания, и изображение рябит и исчезает. — Крайне эффективны в составе антидота к Зелью смеха и даже частично купируют эффект Болтливого. Проблема в том, что в Англии их почти не найти; не то чтобы они отличались редкостью или капризностью, но, видите ли, у нас тут температура редко падает ниже нуля, а эти цветы не переносят тепла. Их срывают свежими, отыскав под снегом, непременно ночью. Меня посещает спонтанное и до смешного нелепое желание законспектировать всё им сказанное, запомнить, выучить наизусть — он оказывается неожиданно интересным рассказчиком, с этими бархатными нотками в его голосе, с этой чёткой дикцией, с этой спокойной и величественной уверенностью… — Знаете, сэр, — тихонько говорю я, — если бы вы преподавали Зелья вот так, вы, наверное, стали бы любимым преподавателем у большинства учеников Хогвартса. Снейп вскидывает бровь и холодно отвечает: — Поверьте, Поттер, количество бездарных болванов, которых я вижу на занятиях ежедневно, лишает меня всякого терпения и желания объяснять на пальцах столь тонкую материю. И я, наверное, даже понимаю, о чём он — в конце концов, я сам был таким вот… бездарным болваном. Правда, мне он теперь почему-то разжёвывает. Это неожиданно приятно — получить от безжалостного Северуса Снейпа подобную поблажку. — Ну, вы закончили с расспросами? — осведомляется он, вырывая меня из череды мыслей; поджимает губы — сердится. — У меня не так много времени, Поттер, и мне хотелось бы, чтобы вы не растрачивали его понапрасну. Полагаю, с заунывниками мы расправимся за час. Готовы? Подойдите ко мне. И я смотрю на него с ужасом и вдруг осознаю, что для совместной аппарации нам нужно касаться друг друга. — Ближе, Поттер, — нетерпеливо командует Снейп, когда я делаю крошечный шажок к нему. — Мерлина ради, глупый мальчишка, где ваше хвалёное гриффиндорское мужество? Взгляд у него и раздражённый, и позабавленный одновременно; он знает, как меня задеть: одна колкая фраза — и я встаю вплотную к нему, почти уткнувшись носом в его мантию. Снейп опускает руку на моё плечо, сжимает: уверенно, сильно, из такой хватки не вырвешься, но вместе с тем пальцы у него неожиданно аккуратные, я думал, он схватит до синяков, как впиваются когтями птицы, не желая и всё-таки раня человека, но… Я даже не знаю, от чего меня начинает мутить — от головокружительного вихря аппарации или от этой чудовищной, непростительной, приятной мысли. — Вот и всё, зря боялись, — комментирует Снейп, отпуская меня через бесконечное мгновение. Я пошатываюсь и, близоруко щурясь, оглядываюсь вокруг: темно, хоть глаз выколи, и морозно, щёки сразу же начинает щипать. — Ни драккла не видно, — жалуюсь я, зябко поёживаясь. Снейп хмыкает: — Чего же вы ждали, солнца и радуги? Мы отстаём во времени на несколько часов — когда в Англии вечер, в Сибири уже начинается ночь. На кончике его волшебной палочки загорается огонёк, и я тоже шепчу: «Люмос». А потом восторженно улыбаюсь: под нашими ногами серебрится снег, куда ни кинь взгляд, всюду мерцают белоснежные сугробы, и, когда я делаю осторожный шаг вперёд, раздаётся громкий хруст. — Никогда не видел столько снега, — сообщаю я, обернувшись к Снейпу, и ещё успеваю заметить тень эмоции, тут же исчезнувшую с его лица. Заметить — но не понять. — Тут так… так… свежо. — Рад, что вам нравится, Поттер, — говорит он с неожиданной резкостью в голосе, — но нам нужно поторопиться. До полуночи всего четверть часа; заунывники, собранные после того, как пробьёт двенадцать, теряют добрую половину всех своих полезных свойств. Я чувствую что-то вроде обиды, но спорить не решаюсь — присаживаюсь вместе с ним на корточки, исподтишка наблюдая за тем, как он прицельными взмахами волшебной палочки растапливает небольшие участки снега, и занимаюсь тем же; но магия, хотя с ней и выходит легко и быстро, будто отнимает у меня часть веселья, лишает удовольствия — и, сунув волшебную палочку в карман, я принимаюсь разгребать снег голыми руками. Он хрустит, Мерлин великий, хрустит и сияет, будто отражает свет звёзд, смотреть на него почти больно — как Снейпу в глаза, — но я смотрю, упрямо, до рези и жжения, и под ладонями моими как-то вдруг, совершенно внезапно оказываются мягкие лепестки, я срываю тяжёлые тёмные бутоны, норовящие прижаться к земле, сдуваю хлопья снега с некрупных узких листьев, складываю цветки один за другим в наколдованную Снейпом банку… — Достаточно, — тихо говорит Снейп спустя какое-то время, и на мгновение мне хочется запротестовать. Но его ладонь уже опускается на моё плечо: горячий поцелуй Ада. — Поттер, вставайте. Вы только взгляните, что натворили. Я непонимающе смотрю на него, а потом перевожу взгляд на свои руки — покрасневшие от мороза, почти заледеневшие от моей возни в снегу. И, неловко улыбнувшись, шепчу: — Я даже не… даже не заметил. Едва я успеваю подняться, влекомый его требовательным жестом, Снейп делает невозможное: накрывает мои пальцы своими, будто проверяя их на чувствительность. Я чувствую — много больше, чем тысячи иголок, вонзающиеся в мои ладони. Долю секунды мы смотрим друг на друга молча, стоя посреди сугробов, с заполненной заунывниками банкой у нас под ногами, и лицо у Снейпа белое-белое, как окружающий нас снег, а глаза — чёрные, проклятье, чудовищно, пугающе чёрные, если бы у падения был цвет, оно было бы чёрным, клянусь, и, может быть, мне даже хочется упасть… — Руками, — произносит Снейп почти беззвучно. — Как какой-то маггл. — Я хотел почувствовать… — отвечаю я хрипло, и лицо у меня горит, и руки горят, и в груди тоже горит почему-то, как будто кто-то запер у меня в рёбрах крошечное Инсендио, и у Снейпа скулы чуть-чуть порозовели от холода, это кажется мне неожиданным и вместе с тем трогательным, посмотрите, Северус Снейп живой и дышащий, он тоже мёрзнет, он тоже улыбается, он тоже… Он выпускает мои руки из своих и отступает на шаг, и я — следом, как по щелчку. Мне холодно. Мне чудовищно холодно, и в желудке у меня снежный ком, склеивающий внутренности. — Драккл вас раздери, Поттер, с вашей сентиментальностью, — беззлобно, но ворчливо произносит Снейп, взмахивая волшебной палочкой. — Почувствовать… ради Мерлина… Меня омывает тёплой волной Согревающих чар, но сгусток льда в моём животе никуда не девается, как будто даже магии не под силу растопить его. — Возвращаемся, — командует Снейп, подхватывая банку с заунывниками. — Немедленно, пока пейзажи Сибири окончательно не вскружили вам голову. Мне хочется спросить: что тогда, по-вашему, вскружило голову вам? Но Снейп бросает на меня такой острый взгляд, что я передумываю открывать рот и послушно шагаю к нему. Вихрь аппарации возвращает нас в исходную точку: в его кабинет, к шкафчикам с ингредиентами. Снейп тут же отпускает меня, отворачивается и, не говоря мне больше ни слова, принимается за работу: повинуясь взмахам его волшебной палочки, лепестки осыпаются в один из наколдованных сосудов, листья, тут же измельчённые в порошок, — в другой… А я стою посреди его кабинета и чувствую себя круглым дураком. И тут Снейп оглядывается на меня через плечо и сухо роняет: — Вы можете идти. — Но… — начинаю я сдавленно, сам не понимая, чему и зачем возражаю, всё это как-то неправильно, мыслей в голове тысяча, и они носятся, как бешеные, честное слово, я не знаю, что думать, как теперь… — Свободны, Поттер, — произносит Снейп почти по слогам. — У меня ещё много работы, которая едва ли покажется вам увлекательной. Возвращайтесь домой. Выспитесь как следует. — А в следующий раз? — спрашиваю я почти испуганно, осенённый чудовищной мыслью. — В следующий раз вы возьмёте меня с собой? Снейп оборачивается так резко, что я отшатываюсь. Глаза у него — непроглядная сибирская ночь, беззвёздная и холодная. Он смотрит на меня так, будто колеблется, будто что-то для себя мучительно решает; этого не видно в его взгляде, но я чувствую это нутром, всё ещё скованным льдом. В конце концов Снейп кивает. — Я пришлю вам Патронуса, — говорит он мне с таким видом, с каким сообщают о смерти любимой тётушки. И всё. И точка. А я почему-то жду продолжения. Я чувствую себя ужасно навязчивым, когда делаю это: шагаю к нему и тихонько спрашиваю: — А… если мне будет нужно поговорить с вами? Когда мне будет нужно. — Поттер, прекратите задавать идиотские вопросы! — вдруг взрывается Снейп. — Я предложил вам помощь и не собираюсь отказываться от своих слов, но не стану каждый раз проговаривать вам всё это, как глупому ребёнку. Если вы почувствуете необходимость во мне, вы можете написать мне или отправить Патронуса — в конце концов, должны же вы вспомнить, как это делается? И я постараюсь найти время, чтобы заглянуть к вам. Меня отпускает, как после маггловского наркоза — разом. Облегчения во мне столько, что оно едва не сбивает меня с ног. — Спасибо, — выпаливаю я на выдохе, почти не дыша. Стены колодца смыкаются вокруг меня каменным кольцом, но в далёком небе над моей головой — миллиарды звёзд. — Идите, Поттер, — мягко говорит Снейп и отворачивается. Позже, лёжа в постели, я по памяти восстанавливаю линию его плеч и спины, и шелест тяжёлой мантии с не успевшим растаять на ней снегом, и широкий торопливый шаг. Ищу в себе давнюю ненависть, и ужас, и злость. Не нахожу.