Sensus vitae

В понедельник я просыпаюсь с твёрдой уверенностью в том, что нужно что-то менять. Речь уже не о Снейпе (я не хочу о нём думать, что-то во мне неотвратимо приводит любую мысль о профессоре к воспоминанию о Сибири, и звёздной карте неба, и хрустящем под ногами снеге, и чужих ладонях, на несколько мгновений накрывших мои), речь о моей жизни. О том, чем я займусь. О том, что мне сейчас необходимо для того, чтобы отвлечься. Чтобы вспомнить, каково это — жить. Мне нужен чей-то совет. У меня есть одна идея, полубезумная и немного дурацкая, касающаяся направления, которое даже среди магглов не все воспринимают всерьёз. Я пишу Гермионе; она отвечает так быстро, словно ждала моего письма с нетерпением, и я в очередной раз чувствую себя последним мудаком и обещаю себе, что завтра, завтра, завтра я непременно предложу ей увидеться. «Завтра» никогда не наступает. Тем не менее, тон ответного письма Гермионы кажется мне радостным и воодушевлённым. «Гарри! — пишет она до боли знакомым аккуратным почерком. — Честно говоря, я была немного шокирована твоим выбором. Но потом, обдумав ситуацию в целом… знаешь, мне кажется, это пойдёт на пользу тебе самому. Надеюсь, ты не забудешь магический мир окончательно, мне бы ужасно не хотелось, чтобы ты разочаровался в нём! И всё же мне нравится твоя идея. Пробовать всегда стоит. Что на этот счёт думает профессор Снейп?» Профессор Снейп, мысленно повторяю я, и что-то во мне сжимается и дрожит, как хрупкий бутон под толщей снега. Не знаю, что он думает. Я ему ещё не говорил. Почему-то мне кажется почти преступной слабостью отправить ему сообщение с просьбой о встрече только для того, чтобы посоветоваться по поводу моего выбора. Я как будто… мне хочется, чтобы Снейп узнал об этом уже когда я чего-то добьюсь, когда мне будет о чём рассказать ему, кроме моих робких надежд и фантазий. Когда я обрету что-то, за что он мог бы уважать этот мой выбор. И меня. Я непростительно расклеился, особенно для проклятого Героя. И то, что именно Снейп стал свидетелем этого моего состояния… Не смеётся ли он теперь над тобой, а, Поттер? Об этом я тоже запрещаю себе думать. Я выхожу в магазин, чтобы немного проветриться, и порывы ветра холодят мне лицо. Мерлин, каждый раз, когда я нахожу в себе силы на то, чтобы прогуляться, всё вокруг — и ветер, и хмурое лондонское небо, и случайные прохожие, спешащие по своим делам, и безлично-серые лица домов — кажется мне новым, и неожиданным, и почти пугающим. Чаще всего это рождает во мне пронзительное ощущение несоответствия: я не принадлежу этому миру, и в такие мгновения я замираю и жду, что он вот-вот вышвырнет меня на периферию. Куда-то, куда выбрасывают потерявшие смысл игрушки повзрослевшие дети. Покупаю бутылку воды и сигареты. Если бы кто-то увидел меня за этим занятием — вы только взгляните, Национальный Герой травит себя этой маггловской дрянью! — уверен, на меня полилась бы тысяча комментариев, восклицаний и сетований. Что сделал бы Снейп? Во имя Мерлина, почему всё должно упираться в Снейпа! …вероятно, он поджал бы губы, и лицо бы у него стало холодное и неприятное, у него бывает такое лицо, когда он недоволен или зол, в такие мгновения он становится пугающим и некрасивым, похожим на разъярённого ястреба, и скулы у него обозначаются резче, а глаза делаются ледяными иглами, безжалостная снежная буря, а не глаза… Вздрагиваю. Почему-то мне даже хочется вышвырнуть пачку в мусорный бак. Пересиливаю себя из какого-то не до конца мне понятного упрямства, вытаскиваю из кармана зажигалку и прикуриваю. Честно говоря, я вовсе не злостный курильщик; но иногда, когда мир вокруг тебя ломается на куски и летит в пропасть, тебе нужно за что-то ухватиться — и если этим «чем-то» становится трёхминутное облегчение от выкуренной сигареты, дым, заполняющий лёгкие и голову и мешающий думать, разве это тебя не оправдывает? — Не угостите сигаретой? — тихо спрашивает кто-то рядом, и, вздрогнув, я поворачиваю голову и вижу молодую — на несколько лет старше меня — девушку. Лицо у неё странное: напряжённое и дрожащее, как готовая лопнуть струна. Она красивая, наверное. Не знаю, я всегда был бесконечно далёк от понимания красоты; у неё длинные волосы, и тонкие черты лица, и глаза… Глаза. — Да, конечно, — запоздало откликаюсь я и лезу за пачкой в карман, с какой-то почти неприличной настойчивостью ловя её взгляд. Глаза у неё — мёртвые. Я знаю этот взгляд; я вижу его в зеркале; мне кажется, что я почти могу услышать её мысли, и чувства, и то, что у неё произошло. Передаю ей сигарету, щёлкаю зажигалкой, и пару мгновений мы оба смотрим на дрожащий неуверенный огонёк, и я чувствую себя похожим на него — колеблющимся и готовым погаснуть, — и она, наверное, думает о чём-то похожем, потому что вдруг представляется: — Меня зовут Миранда. — Гарри, — откликаюсь я и, когда она затягивается, неожиданно для самого себя спрашиваю: — У тебя всё в порядке? Она смотрит на меня с удивлением. — Да, — это звучит почти вызывающе. А потом, один удар сердца спустя, на выдохе, отводя взгляд: — Нет. Нет, чёрт, я… будет полным безумием начать плакаться незнакомцу, да? — Вовсе нет, — откликаюсь я, почему-то кусая губы. — К тому же, мы уже знакомы. Мы ведь представились. Она слабо улыбается. Губы у неё дрожат. Я вижу, что она изо всех сил пытается держать лицо, но у неё ни драккла не выходит. И тут она вышвыривает недокуренную сигарету на асфальт, и садится прямо на бордюр, и говорит, глядя себе под ноги: — Я… рассталась с парнем, с которым встречалась шесть лет. Шесть лет! — Миранда смеётся почти со злостью. — Достаточный срок для того, чтобы хотя бы уважать меня, разве нет? Даже если разлюбил. Но он… он решил… Дыхание у неё сбивается. Я молча сажусь рядом: что-то подсказывает мне, что именно в эту секунду любой мой комментарий заставит её замолчать. Мне не хочется, чтобы она замолчала. — Ему показалось, — с трудом, через силу выговаривает Миранда, — что будет здорово изменить мне на нашу годовщину. Отличный подарок, а, Гарри? И, хотя теперь она обращается ко мне напрямую, я лишь качаю головой. Но ей в эту секунду и не нужно моё мнение; думаю, заговори я — и она не услышала бы ни слова; она продолжает, почти бессвязно, ломающимся голосом: — Шесть грёбанных лет… мы учились вместе в университете, снимаем квартиру со второго курса… мы собирались пожениться этой весной. А теперь… теперь я не знаю… как мне жить. Я не могу, я не хочу его прощать, но я… я совсем забыла о том, каково это — без него, мне кажется, я не сумею, я… Аккуратно сжимаю её плечо. И тихо произношу: — Ты ведь как-то справлялась до того, как встретила его. Она шмыгает носом и кивает, но тут же сдавленно говорит: — Но это было давно, и я так ему доверяла, и теперь я… одна, совсем одна, это так страшно — оказаться одной. — Разве у тебя нет друзей или родных? — спрашиваю я, и мне на мгновение становится нечем дышать: я знаю, что она ответит на этот вопрос, потому что я ответил бы то же самое. Поэтому, чтобы избавить нас обоих от этой неприятной, в корне неправильной, но честной фразы, я торопливо добавляю: — Даже если сейчас ты не хочешь или не можешь их видеть, так будет не всегда. И они наверняка поймут, через что ты проходишь, и поддержат тебя — будучи рядом или оставаясь на расстоянии, это не так важно для людей, по-настоящему тебя любящих. Она почему-то смеётся. И я говорю, сам не знаю, зачем: — Я… думаю, что это самая прекрасная и сильная вещь в тех, кому мы дороги — они готовы быть с нами безоговорочно и безусловно, и вставать на нашу сторону, и ждать нас. Это… наверное, думать об этом — хороший способ избавиться от ощущения одиночества. Миранда шмыгает носом и медленно кивает. А потом шепчет: — Я чувствую такое разочарование… во всех. Как будто больше не могу никому доверять. — Это пройдёт, — говорю я с уверенностью, которой на самом деле не ощущаю. — Это обязательно пройдёт; если тебе попался один плохой человек, это ведь не означает, что все остальные непременно такие же. Скажи, у тебя есть лучшая подруга или друг? Миранда смотрит на меня. Лицо у неё мокрое, но она пытается улыбнуться. — Есть, — отвечает она, — Анна. Мы знакомы целую вечность… со школьной скамьи. И, вдруг помрачнев, добавляет: — Она мне миллиард раз уже позвонила, а я не беру трубку. Не могу. Мне… будто что-то мешает. Это так глупо, да? Ною тут о своём одиночестве, а сама… Мы все по-своему одиноки, думаю я про себя, разница только в том, что кто-то вынуждает нас жаждать этого одиночества, а кто-то готов разделить его с нами. — Она поймёт, — говорю я, неосознанно повторяя слова Снейпа. — Она же наверняка знает тебя как свои пять пальцев. И ни за что не позволит тебе остаться одной. В какой-то момент ты почувствуешь себя готовой поговорить с ней, и, уверен, она ни в чём тебя не обвинит и ни на что не обидится. Миранда фыркает и вытирает слёзы: чуть неловко, по-детски, ладонями. Я отодвигаюсь от неё и — невербально, так, чтобы она не заметила — наколдовываю пачку бумажных платочков. А потом протягиваю ей и деликатно отворачиваюсь, пока Миранда, благодарно кивнув, вытирает лицо. — Такая ирония, — слышу я спустя минуту, — я почти успела возненавидеть всех мужчин за то, что один из них так со мной поступил, а теперь вот… ты появился. Сидишь тут со мной и позволяешь плакаться тебе в жилетку, хотя даже меня не знаешь. — Так легче, — пожимая плечами, отвечаю я. — Ну, когда тебя с человеком не связывает никаких сильных эмоций. Как будто… как будто можно выплеснуть всё, что накипело, а потом разойтись и забыть об этом. Это немного несправедливо по отношению к себе — прощать себе подобные моменты слабости только с теми, кого ты больше не встретишь и кто не сумеет напомнить тебе о них, но я понимаю. — А что касается этого парня… — медленно начинаю я. — Уверен, он ещё не понял, какую чудовищную ошибку совершил. Но в какой-то момент до него дойдёт. И, когда это случится, он наверняка будет ползать за тобой на коленях, умоляя вернуться. Ты только не возвращайся, а? Ну, посмотри на себя: такая красивая, такая яркая, зачем тебе какой-то придурок, как будто ты не справишься без него. Миранда улыбается. — Сигарету? — предлагаю я. И мы выкуриваем по второй, теперь молча, сидя бок о бок, и лицо у неё — я чувствую невыразимое и необъяснимое облегчение, когда замечаю это боковым зрением — сухое и спокойное. — Спасибо, — говорит Миранда спустя несколько минут. — Всё это, конечно, вышло как-то по-дурацки… но ты как будто знал, что был мне нужен, Гарри. Вот и встретился на пути. Смеюсь и пожимаю плечами. А она внезапно порывисто обнимает меня, и я гулко сглатываю и неловко глажу её по спине, смущённый и ошеломлённый этим её жестом. — Ты настоящий волшебник, — сообщает Миранда мне на ухо перед тем, как подняться на ноги и уйти — торопливо и не оглядываясь. Я ещё долго сижу на бордюре, зачем-то проигрывая в голове последнюю её реплику, и всё это дико, и нелепо, и сумбурно… и — неожиданно — приятно. Правильно. Как будто так и должно быть.

***

Это уличное происшествие только укрепляет мою уверенность в том, чем я хочу — хотя бы попробовать — заняться. И это вроде как меня мотивирует. Подталкивает к решению. Конечно, учебный год давно начался, и ни один университет не примет меня посреди семестра… но волшебник я, в конце-то концов, или нет? Надеюсь, магглы простят мне эту маленькую хитрость, о которой никогда не узнают. Это требует нескольких дней и парочки заклинаний; и всё же уже к концу недели я могу с чистой совестью похвастаться статусом студента Портсмутского университета. И почему-то мне кажется жизненно важным поделиться этим со Снейпом. Удивительно, но, когда я взмахиваю палочкой и произношу слова, ставшие для меня почти табу, у меня получается: серебристый олень нетерпеливо гарцует передо мной и склоняет рогатую голову, точно приветствуя старого друга. Не знаю, в чём дело — в том, как я взбудоражен в предвкушении того, что меня ждёт, или… В том, что, вызывая Патронуса, я вспомнил снежную сибирскую ночь. Снейп обещает заглянуть тем же вечером; наверное, так просто совпало, думаю я, у него было свободное время, вот он и согласился на встречу. Но что-то во мне восторженно пищит от непростительной, невозможной, недопустимой мысли о том… Что он пришёл бы даже будь у него другие планы. Это страшная надежда, ей нельзя позволять жить, иначе она задушит меня, как Дьявольские силки. Но… Снейп появляется в моей гостиной ровно в семь тридцать. А я, идиот, жду его в кресле с семи вечера — не знаю, что со мной сделалось, откуда взялась эта взволнованная нетерпеливая тревога, но ожидание становится для меня физически невыносимым, и, едва заметив знакомую худую фигуру, я выдыхаю с каким-то исступлением, пугающим даже меня: — Вы пришли. Снейп вскидывает бровь. В нём ничего не изменилось: всё то же худое желтоватое лицо, всё та же чёрная мантия с воротом, надёжно скрывающим шею, всё тот же пронзительный, вымораживающий изнутри взгляд. Но я разглядываю его с жадностью, точно хочу изучить и запомнить до мельчайших деталей, и от моего пристального внимания не укрываются ни низкий хвост, в который убраны его волосы, ни новые разводы от составов на пальцах — на этот раз они заползают на тыльную сторону ладони, сливаются в одну огромную отметину, похожую на родимое пятно. Мне хочется повторить её контуры прикосновением. Нет, Мерлина ради, что ты вытворяешь! — Ваша радость при виде меня даже пугает, Поттер, — спокойно комментирует Снейп, опускаясь в соседнее кресло. — Я пропустил что-то важное? Глаза у него привычно холодные и тёмные, но я заглядываю в этот колодец без страха, и в эту секунду я не на дне, я не тону в толще грязной воды, я там, наверху, я лишь хочу увидеть, что прячется глубоко внутри, под камнями и илом… Беспокойство? — Чаю? — предлагаю я беспечно и, не дожидаясь согласия, взмахиваю палочкой; всё остальное магия делает за меня. Снейп смотрит на меня не отрываясь и не притрагивается к своей чашке. — Поттер, что происходит? — вкрадчиво спрашивает он. — Когда вы прислали мне Патронуса — к слову, мои поздравления, рад видеть, что вы не безнадёжны и всё ещё способны на элементарную магию, — я подумал, что у вас что-то случилось, что вам нужна моя помощь. Но, похоже, в данный момент вы в ней не нуждаетесь, — его выразительный взгляд падает на наколдованную мной вазочку с конфетами, — так зачем, простите за прямолинейность, я вам понадобился? Я теряюсь и тушуюсь. Снейп как будто бы недоволен; и моё хорошее настроение сдувается, как воздушный шарик, и я бормочу, уставившись на собственные колени: — Я… хотел поделиться с вами одной вещью. Мне показалось важным услышать ваше мнение. И добавляю, искренне ненавидя то, каким напряжённым становится в эту секунду мой голос: — Не стоило? Снейп молчит. Я не знаю, чем объяснить эту моментальную и чудовищную перемену во мне: минуту назад меня разрывали восторг и желание поскорее рассказать ему о том, что я сделал; теперь же я почти жалею о том, что отправил ему Патронуса. Что вынудил его прийти сюда. Что, в конце концов, поддался эмоциям и даже не подумал о том… О том, что, быть может, Северус Снейп вовсе не горел желанием появляться в моей квартире. О том, что, наверное, он всё ещё испытывает какую-то свою потребность меня защищать, что спасать меня стало его вредной привычкой — но и только. Что он был готов и согласен быть со мной, когда я стоял на самом краю пропасти, намереваясь спрыгнуть, но теперь, когда я сделал шаг назад… Он ведь ясно дал мне понять, что я могу звать его, когда буду в нём нуждаться. Не когда захочу его увидеть. Вопрос выживания, а не близости, понял, кусок идиота? Снейп открывает рот, но я, испугавшись того, что он может сказать, торопливо произношу: — Я… понял. Правда. Это было плохой идеей. Простите, сэр. Просто… я просто подумал, что… Наверное, что-то такое отражается на моём лице; или его выводит из себя мой неуверенный тон; но Снейп с неожиданной свирепой резкостью цедит: — Я даже не успел ответить, глупый мальчишка, а ты уже напридумывал себе невесть чего. Смотрю на него почти потерянно. Снейп с силой сжимает переносицу. Делает вдох. Выдох. И медленно, явно контролируя себя и тщательно подбирая слова, произносит: — Полагаю, я привык ждать худшего и оказался не готов к улучшению в вашем состоянии, Поттер. Это не означает, что я не готов вас выслушать. Если вам нужно моё мнение, мой совет, вы всегда можете обратиться ко мне за ними. Звучит холодно. Слишком холодно. Это как пощёчина, отрезвляет и заставляет меня колебаться. Только теперь я задумываюсь о том, что, вполне возможно, всё это время Снейп воспринимал наше общение как свой долг. Самое ужасное ощущение на земле — быть для кого-то неприятной обязанностью. По всей видимости, моё сознание — открытая книга для легилимента его уровня. Я не могу объяснить ничем иным того, что Снейп сухо добавляет: — Ради Мерлина, Поттер, я не считаю вас обузой. Я пришёл сюда по доброй воле, и это не зависит от соображений, которыми вы руководствовались, когда просили меня об этой встрече. Говорите уже. Взгляд у него свирепый и вместе с тем… растерянный. Как будто я сделал или сказал то, чего он от меня не ожидал. Не знаю, хорошо это или плохо; пока что я отодвигаю эту мысль на периферию сознания — и, открыв рот, медленно, путаясь в словах, но всё увереннее с каждым новым ударом сердца рассказываю ему о своей спонтанной идее. И о маленькой хитрости, к которой я прибегнул для того, чтобы осуществить задуманное. И даже о Миранде, заплаканное лицо которой ещё стоит у меня перед глазами. Признаться честно, я жду от Снейпа усмешки или язвительного комментария; мне почему-то кажется, что он сочтёт мой замысел идиотским — и не преминет высказаться по этому поводу; но он молчит и задумчиво смотрит в сторону, и лишь спустя долгие мгновения, за которые я успеваю перебрать тысячу вариантов его ответа, испугаться и успокоить себя титаническим усилием, Снейп размыкает тонкие бескровные губы и медленно произносит: — В самом деле… в этом есть смысл. Должно быть, лицо у меня делается такое изумлённое, что он резко спрашивает: — Что вы так на меня уставились, Поттер? Какого ответа вы ожидали? Не такого, хочется сказать мне. Пожимаю плечами и хрипло бормочу, почему-то стушевавшись, вслух это звучит особенно нелепо, совершенно по-идиотски: — Я думал… думал, вам не понравится. Думал, вы скажете, что для этого нужно иметь мозги; или что это полная ерунда; или что мне стоило бы разобраться со своими проблемами перед тем, как лезть к другим людям. — Понимаю, — обманчиво мягко говорит Снейп. Взгляд у него прищуренный — это взгляд змеи, готовящейся к броску. Следующие его слова звучат по-прежнему тихо и сдержанно, но у меня такое чувство, что он взрывается, что он на меня орёт, что он угрожающе нацеливается на меня палочкой, когда Снейп выплёвывает: — Честное слово, Поттер, не думал, что мне придётся напоминать вам о том, что вы уже давно не мой ученик, а я — не ваш преподаватель. Вам стоит избавиться от этой отвратительной привычки ждать от меня самых ужасных и самых несправедливых слов; в самом деле, вам ещё не надоело считать, что я пытаюсь вас уничтожить? И я с ужасом различаю в его тоне тщательно скрытое разочарование. — Да нет же! — восклицаю я порывисто, испугавшись того, что вот сейчас он уйдёт. — Вы всё не так поняли, сэр, я не… я вовсе не жду от вас… я доверяю вам, доверяю больше, чем кому-либо ещё, слышите? Просто я… просто ваше мнение для меня важно. И поэтому я так боюсь вашего неодобрения, понимаете? Снейп не шевелится в своём кресле. Лицо у него белое. Я глотаю горькую колодезную воду и судорожно перебираю ногами в попытках выплыть на поверхность, но водоросли цепляются за мои лодыжки живыми цепями и тянут, тянут меня вниз, на самое дно… — Хорошо, Поттер, — произносит Снейп спустя маленькую вечность. — Я вас услышал. Но тон его всё ещё холоден, и я чувствую какую-то недосказанность, какое-то страшное недопонимание между нами. Это почти сводит меня с ума. Мне кажется невероятно, критически важным объясниться, стереть с его лица, с изгиба его рта, со дна его глаз это непонятное выражение, что-то между настороженностью и враждебностью, я так давно не видел у него такого взгляда, что теперь мне страшно, и тошно, и нечем дышать, я должен что-то сказать, во имя Мерлина, я просто обязан объясниться, но слов во мне нет, только что-то огромное и пульсирующее распирает мои рёбра, и я задыхаюсь, и давлюсь буквами, и выдавливаю единственное — единственное! — на что оказываюсь способным: — Профессор… И это звучит как пожалуйста. Снейп неуловимо меняется в лице, и глаза у него расширяются, и зрачок затапливает радужку — чёрные, какие же они у него чёрные, как непроглядная ночь, густой мрак которой не под силу разогнать никакому Люмосу, Мордред, я… Я будто падаю — или тону, сам не могу понять, всё вверх дном, всё во мне вверх тормашками, дышать нечем, горло дерёт. И вдруг происходит что-то невероятное. Меня точно прошибает электрическим разрядом: чужие пальцы смыкаются на моём подбородке, и дёргают, вынуждая запрокинуть голову, и чужой взгляд — сибирская ночь, и бездонная пропасть, и скользкие поцелуи колодезного дна — находит мой, и Снейп произносит, тихо, очень тихо, одними побелевшими губами: — Всё в порядке, Поттер. Ты меня слышишь? Дыши. И ещё, откуда-то из глубины, почти беззвучно, может быть, я это себе придумываю, может быть, это не на самом деле: — Дыши, Гарри. И я дышу — послушно и жадно, как будто в первый или в последний раз в жизни. Остаток вечера я не запоминаю. Он проходит мимо меня, всё какое-то смазанное, я будто испытал слишком много эмоций разом, и теперь у меня наступает откат; я помню только, что мы пьём чай — и я готов поклясться, что никогда ещё не пил настолько вкусного и крепкого чая, и дело вовсе не в том, что взгляд мой то и дело натыкается на чужие тонкие пальцы и строгую линию губ, — что разговоры наши ни о чём и обо всём, что Снейп делится историей об очередном занятии с «феноменальными идиотами», и что я смотрю на него улыбаясь, когда он отставляет чашку в сторону и негромко произносит: — Боюсь, мне уже пора. Я едва не поддаюсь чудовищной силы импульсу — выпалить: «Пожалуйста, останьтесь!» Но что-то говорит мне, что это будет ошибкой; и я только киваю, и перестаю улыбаться, и встаю на ноги, точно хочу его проводить — какая глупость, он ведь аппарирует… На долю мгновения мы молча замираем друг напротив друга, на расстоянии одного крошечного шажка. — До встречи, Поттер, — очень тихо говорит Снейп, и глаза у него — пропасти. — И ещё… психология — действительно хороший выбор. Он уже исчезает, а я всё стою на одном месте, лицо у меня горит, а где-то в животе цветком распускается невыносимая, пронзительная радость от этой очень условной, очень сдержанной похвалы.