Sensus vitae

Всё кажется мне каким-то ненастоящим, будто бы кукольным: происходящее слишком хорошо для того, чтобы быть правдой, это словно не я, не тот человек, что провёл последние несколько недель в полубессознательном состоянии вечного сна. Посмотрите на меня теперь, я сижу на первой в своей жизни лекции в маггловском университете, и вокруг меня — сплошь внимательные лица и серьёзные глаза. Это оказывается совсем не так захватывающе, как я себе это представлял. То есть, разумеется, было бы совершенно логично допустить, что мы не сорвёмся с места в карьер, что перед тем, как заняться непосредственно психологией — в самом деле, словечко звучит чудно, — нужно будет постичь азы других наук. Но сейчас, слушая про древнегреческую философию, я как будто бы… Теряюсь. Сам не знаю, как это описать. Мне пока с трудом даётся даже мысль о совмещении этих двух таких разных, таких непохожих друг на друга миров: маггловского и волшебного. Преподаватель, стоящий у доски, совсем ничем не напоминает Северуса Снейпа: он немолод, на висках у него поблёскивает седина, а взгляд добрый, как у ласкового дедушки; и всё же, когда он монотонно разбирает нам концепцию Аристотеля, я ловлю себя на мысли о том, что ловлю его слова с той же жадностью, с какой впитываю редкие пояснения Снейпа. И это заставляет меня дёрнуться, а ручку, которой я строчу в тетради конспекты (это могла бы сделать за меня магия, но мне нравится чувствовать себя почти-совсем-магглом), прочертить длинную синюю полоску вплоть до самых полей листа. Чертыхаюсь про себя. Сидящий рядом парень косится на меня с любопытством. Мерлин, мысли о Снейпе — и откуда только они взялись? — сейчас совсем не к месту, настолько, что мне становится почти дурно: к горлу подкатывает ком тошноты. Какого драккла я вообще о вас думаю, профессор? Соберись, Гарри. У тебя впереди длинный учебный день — и, если ты будешь витать в облаках, он пройдёт понапрасну. И тогда Снейп точно не обра… Да ради всего святого!

***

В этот раз мне почему-то неловко приглашать его к себе: у меня ведь ничего не случилось, мне нечем с ним поделиться, кроме новых впечатлений — но разве у Снейпа найдётся на это время? Я отделываюсь письмом; в двух торопливых строках рассказываю об учёбе и интересуюсь, когда нас ждёт следующая вылазка за ингредиентами. Мне хочется верить, что я не навязываюсь, что это звучит как «пожалуйста, позовите меня с собой» только в моей голове, что никогда не краснеющая бумага не сумеет передать того необъяснимого, жуткого и совершенно бессмысленного волнения, которое охватывает меня, когда я привязываю письмо к лапе величественной совы. В самом деле, Гарри, ты как будто… Я обрываю себя самого до того, как успеваю додумать эту мысль. Он мне не отвечает. Представляете, мне не приходит от Северуса Снейпа никакого ответа; и это почему-то меня тревожит, и мне страшно, и неловко, и даже обидно, ну, по-детски, точно у меня отняли любимую игрушку. Почему он не ответил? Потому что он занят, и ему некогда расшаркиваться с глупыми мальчишками, неспособными взять свою жизнь в свои руки, отвечает противный голосок у меня внутри, и мне нечего, совсем нечего противопоставить насмешке его тона — нечего, кроме отчаяния, и надежды, и какой-то вялости… Апатии. Точно всё потеряло смысл. Остаток дня я провожу в постели. Мне есть чем заняться: я мог бы сделать первое домашнее задание к следующему занятию, приготовить ужин — живот сводит от голода, я едва успел перехватить пару бутербродов с утра, — может быть, даже написать Гермионе. Пригласить её к себе, в конце-то концов! — должен же я когда-нибудь сделать это. Но ноги у меня свинцовые и весят, должно быть, не меньше тонны каждая, а вместо мягкого матраса под моей спиной — влажные камни колодезного дна, скользкие, с острыми краями, не ухватиться, чтобы встать, только изранишь ладони. Смеркается. Я смотрю, как тени танцуют по стенам моей спальни, складываясь в причудливые фигуры; чем темнее за окном, тем чётче их контуры и тем ближе они подбираются к моей кровати; я знаю, к десяти они заползут на одеяло, будто пытаясь схватить меня за лодыжки, как подкроватные монстры, в которых все мы продолжаем верить даже повзрослев, хотя и отрицаем это с ожесточением фанатиков… Вот она, самая большая тень, подпитываемая наступающими сумерками, множится, растёт, взбирается на мою постель, я наблюдаю за ней будто бы издалека, точно смотрю фильм плохого качества: очки лежат на тумбочке, и всё передо мной расплывается. Это одновременно плюс и минус — не видеть точных очертаний того, что тебя окружает. Порой, когда картинка перед глазами превращается в размытый кадр, тебе начинает чудиться то, чего не может, не должно быть на земле — что-то страшнее василисков, драконов и фестралов. И вот, когда это нечто выбирается из самого дальнего угла моей комнаты, когда оно протягивает ко мне свои руки-щупальца… — Очаровательная картина, — холодно произносит чудовищно знакомый голос. И вместо жуткого существа у моей кровати оказывается худая фигура в чёрной мантии. Снейп. Я не успеваю открыть рта, испугаться, обрадоваться. Он оглядывает меня — даже без очков я различаю плещущееся в этих его страшных глазах недовольство — и сухо спрашивает: — Чем, по-вашему, вы тут занимаетесь, Поттер? А у меня слова — пропадают. Нет их во мне, только могильная земля в горле, одна гниль, и плесень, и ил. Снейп моего ответа и не ждёт. Он оборачивается, оглядывая всю комнату, и я с ужасом и стыдом жду, что сейчас он выплюнет: «Итак, мы вернулись к самому началу». Разочарование — вот что будет в этом его голосе, ядовитом и остром, как клык василиска. Но он не делает того, что я успеваю уже прожить внутри себя; я словно никогда не узнаю и не постигну до конца этого человека; Снейп больше не задаёт вопросов — только произносит каким-то совсем другим тоном, сдержанно, но иначе, как амнистию: — Жду вас на кухне. Я приготовлю чай. И как только он научился так тонко чувствовать, когда мне нужно время наедине с самим собой? Он будто точно знает, Снейп, что я не прощу себе этой слабости и того, что он — именно он — стал её свидетелем, и теперь отступает, позволяя мне собраться с силами. Значит ли это, что вам не наплевать, профессор? Когда я, переодевшийся и наскоро пригладивший волосы, появляюсь на кухне, меня уже дожидается чашка с чаем. Снейп сидит за столом как ни в чём не бывало, потягивая чай из другой, с бледно-голубыми разводами, и я думаю про себя: наверное, мятный. Сажусь напротив него. И открываю рот, чтобы что-то сказать — Мерлин, хоть что-нибудь, как-то оправдаться, найти слова, в которые смогу поверить в первую очередь я сам… — Решил пригласить вас присоединиться к моему очередному путешествию лично, — негромко произносит Снейп так, словно ничего не произошло. — На этот раз нам потребуется дремоносное растение. Отыскать его довольно трудно, а произрастает оно исключительно в болотистой местности, так что следующая наша остановка — Бразилия, болото Пантанал. Я смотрю на него открыв рот и, наверное, кажусь ему нелепым, потому что Снейп раздражённо уточняет: — Наколдовать вам карту? — Нет, я… — в горле першит; я хватаю чай и делаю жадный глоток — больше для того, чтобы набраться смелости. — Я думал… вы ничего не сказали. Он вскидывает бровь: левую. Идеально выверенный угол вежливого недоумения. И я понимаю, что сам загнал себя в ловушку и что мне придётся теперь объясниться. Выходит — медленно, с запинками, почти сквозь спазм: — По поводу того… по поводу того, в каком состоянии вы меня застали. — Полагаю, вы могли устать, — вкрадчиво отвечает Снейп, не сводя с меня своих пугающих глаз-колодцев. — И решили лечь спать пораньше. Наши взгляды сталкиваются, как шпаги. — Но вы ведь на самом деле так не думаете, — тихо говорю я. Снейп долго молчит. Потом отставляет чашку в сторону почти с яростью, точно чай нанёс ему смертельную обиду, и холодно произносит: — Есть вопросы, Поттер, ответы на которые не понравятся ни вам, ни мне; и в данном случае, боюсь, они могут принести больше вреда, чем пользы. Вы всё знаете. Вы прекрасно поняли, что в это состояние меня повергло ваше отсутствие. Но отказываетесь это обсуждать. Разве я не прав, сэр? Снейп встаёт на ноги так резко, что я вздрагиваю и рефлекторно закрываю сознание: я почти уверен, что он поймал за хвост эту дерзкую вереницу моих мыслей. — Достаточно, Поттер, — отрезает он так холодно, что у меня тут же сводит скулы. — У меня нет времени на пустую болтовню. Вы пойдёте со мной или нет? В самом деле, я в состоянии справиться и один. — Пойду! — выпаливаю я тут же с испугом и вызовом одновременно. И вскакиваю с места. — Я только… я только возьму палочку. В своей комнате я копошусь гораздо дольше необходимого. Мне прекрасно известно, где находится моя волшебная палочка: в заднем кармане джинсов, которые я стянул и бросил на стул, когда вернулся домой. Но лицо у меня пылает, почти что плавится от неловкости, и от стыда, и от странной злости, и от… Словом, мне требуется пара минут на то, чтобы вернуть себе относительное спокойствие. — Замечательно, — комментирует Снейп, когда я возвращаюсь на кухню, победно демонстрируя ему волшебную палочку. — Встаньте поближе ко мне, Поттер. Вот так. И не тряситесь, я сжал ваше плечо, а не горло. На этот раз аппарировать будете вы. Открываю рот. Магия всё ещё даётся мне не так хорошо, как могла бы: она капризная, будто ребёнок, точно чувствует, что теперь в моих жестах не хватает уверенности — волшебник, выходит, должен быть авторитетом для собственного колдовства, иначе… — А если нас расщепит? — робко спрашиваю я: эта жуткая мысль на мгновение вытесняет из моей головы все остальные. — Придётся рискнуть, — отзывается Снейп, и в голосе его — почти угроза. Плечо горит под его стальной хваткой. Я вдыхаю. Выдыхаю. Прикрываю глаза. Думаю: Мерлин, пожалуйста, пусть всё получится, пусть он увидит, что я всё ещё на что-то способен. И взмахиваю палочкой, дрогнувшей в моей ладони, как живая плоть. Несколько мгновений мне кажется, что меня вот-вот вырвет: удушающий вихрь аппарации почти лишает меня сил, и я покачиваюсь, я наверняка упал бы, если бы не эти безжалостные пальцы, не пальцы, нет, птичьи когти, впившиеся в моё плечо, Мордред, ещё немного, и это было бы больно, но вот так, в этом полушаге «до», это так сла… — Вот видите, — тихо говорит Снейп. Я разлепляю ресницы и восторженно замираю. Открывшийся передо мною вид… дракклы меня раздери, если я когда-либо в жизни видел нечто подобное. Так иногда расплываются под веками цветные пятна: зелёные, затем рыжие, затем пульсирующего голубого оттенка. Только здесь это — тысячи и тысячи километров «островков» в гуще зелени. И мы — совсем одни на небольшом возвышении, с которого открывается этот вид. — Признаться, я опасался, что вы отправите нас прямиком в болото, — комментирует Снейп, убирая руку, и меня пронзает чудовищным чувством потери. — Пойдёмте, Поттер. Придётся подобраться поближе. Рекомендую не пренебрегать защитными чарами: в здешних местах встречаются не самые дружелюбные создания на земле. Я представлял себе болота совсем не так. Впрочем, быть может, дело в том, что я никогда не был в Бразилии; но тут так зелено и свежо, столько деревьев и кустарников — мы будто подбираемся к огромному озеру, заросшему бурной растительностью. — Тут так… — начинаю я, но Снейп перебивает меня коротким движением: — Вот оно. Взгляните повнимательнее, Поттер, дремоносное растение легко перепутать с некоторыми ядовитыми экземплярами здешней флоры, и едва ли вам понравится с ног до головы покрыться фурункулами. Искомый ингредиент меня не впечатляет — чахлый зелёный кустик с широкими листьями и крошечными жёлтыми капельками плодов. Видимо, что-то такое отображается на моём лице, потому что Снейп сухо комментирует: — Не судите по обложке. Это один из важнейших компонентов Напитка живой смерти. А теперь, Поттер, будьте так любезны, займитесь сбором плодов: мне нужно не меньше двух десятков бобов. Мы работаем бок о бок, но молча; а вокруг нас — в самом деле! — настоящий рай, царство деревьев и певчих птиц. Я очарован, почти что опьянён этим (или тем, что каждый раз, когда я наклоняюсь за очередным дремоносным бобом, мы со Снейпом сталкиваемся локтями), и, кажется, ничто не в силах испортить мне настроения в этот момент, как вдруг… — Поттер! — успеваю услышать я перед тем, как что-то огромное и зубастое бросается в мою сторону. Я пытаюсь отпрыгнуть, но треугольные зубы успевают задеть мою лодыжку, и там, где они врезались в кожу, всё вспыхивает болью, точно от Круцио, и Снейп вскидывает палочку и что-то выкрикивает, и рядом со мной, у самой кромки болота, раздаётся глухой плеск, с каким падает в воду что-то тяжёлое, и я пячусь, и пошатываюсь, и думаю мерлинтолькобынеупасть, и… — Вот так, — успокаивающе произносят над моей головой, когда чужие пальцы ловят меня за локоть. Я сам не понимаю, как оказываюсь прижатым спиной к худой груди Снейпа, но я чувствую её, эту костлявую грудь, каждой клеточкой, каждой мышцей, каждым нервом, и даже пульсирующая боль в левой ноге отходит на второй план, и мне хочется улыбнуться, и повернуть голову, и сказать ему что-то… — Потерпите, Поттер, — говорят мне в самое ухо странно вибрирующим тоном. — Будет неприятно. А потом — заклинание; то ли я с ним не знаком, то ли сознание моё мутится (и Мерлин разберёт, от чего: от дискомфорта или от ощущения сбитого дыхания Снейпа куда-то мне в висок), но слова кажутся мне неразличимыми, принадлежащими какому-то чуждому мне языку; на несколько мгновений мне в самом деле становится больнее, я почти ослеплён, меня трясёт, только рука поперёк моей груди не позволяет мне осесть на землю. А потом… Всё исчезает. Как будто ничего не было. Я открываю глаза. Левая штанина моих джинсов порвана, но в виднеющейся прорехе — чистая кожа. Ни следа укуса. — Спасибо, — произношу я, всё ещё ни драккла не понимая. Снейп за моей спиной чертыхается. И отпускает меня. — Стоило догадаться, Поттер, что вы и вдали от магического мира продолжаете быть магнитом для неприятностей, — говорит он, и голос у него напряжённый, он будто переживал, это сладкая и страшная мысль, я открываю рот, чтобы сказать об этом, но здравый смысл вовремя заставляет меня опомниться, и вместо этого я спрашиваю: — Что… что это было? Меня всё ещё мелко трясёт: так быстро и так неожиданно всё произошло. Я даже не успел ничего осознать. Поворачиваюсь лицом к Снейпу. И ловлю ускользающий, тщательно замаскированный, тут же погаснувший взгляд — Крокодил, я полагаю, — отвечает Снейп так спокойно, что я даже начинаю сомневаться, не привиделась ли мне тревога в его глазах. — Как я и сказал, вы обладаете феноменальной способностью находить приключения даже там, где их не планировалось. Ну, если всё в порядке, то будьте так добры, поднимите банку с бобами, пока все наши старания не утонули в болоте. И будем возвращаться. Он будто боится провести тут лишнюю секунду. Со мной?.. Молчу. Смотрю на него, не в силах пошевелиться. — Поттер, вы оглохли? — резко спрашивает Снейп и, уже не дожидаясь моей реакции, взмахивает палочкой; собранные нами дремоносные бобы в круглой прозрачной банке оказываются у него в руках. А я всё стою. И смотрю. И во мне — безумие тысяч бурь. — В чём дело? — спрашивает Снейп совершенно другим тоном, делая шаг ко мне. И вот тут-то наши взгляды сталкиваются. Его глаза — страшные и вязкие, в них легко утонуть, как в этом проклятом бразильском болоте; и, должно быть, в них водится не меньше чудовищ. — Поттер… — медленно начинает Снейп. Мой взгляд падает на его губы — напряжённые, почти превратившиеся в тонкую нить. И мысль, которая вдруг пронзает меня, точно зубы крокодила… Отшатываюсь. Едва не падаю. Он снова ловит меня, на этот раз за руку, и раздражённо выдыхает: — Мерлина ради, вы и на ровном месте споткнётесь! Нет, хочется ответить мне, я споткнулся о вас, профессор, и теперь не могу подняться, помогите мне, вы же видите, что я… — Давайте вернёмся, — сиплю я почти беззвучно. — У меня что-то кружится голова. На этот раз аппарацией управляет Снейп; его пальцы — на моём локте, моё сердце готово вырваться из груди, удивительно, как только он не слышит этого сумасшедшего биения, под напором которого мои рёбра дрожат и крошатся; мы вдруг как-то разом возвращаемся на мою кухню, и я падаю на стул мешком с картошкой, а Снейп нависает сверху, ловит меня за подбородок, пытается заглянуть в глаза, наверное, думает, что мне плохо, но я боюсь, теперь мне жутко помыслить о том, чтобы позволить ему разгадать меня, углядеть во мне то, к чему я сам был до этой минуты глух и слеп, и я сопротивляюсь, и мотаю головой, и… — Всё хорошо, — бормочу я, дрожа, как осиновый лист, — всё хорошо, сэр, пожалуйста… не смотрите отвернитесь уйдите если вы всё поймёте разве вы не взглянете на меня с отвращением — Вы перенервничали, Поттер, — резко произносит Снейп и насильно пихает мне в руки чашку с остывшим чаем. — Сделайте глоток. И дышите. Медленно. Вот так. И на целую маленькую вечность мы замираем на кухне неподвижно, два нелепых участника фантасмагоричной пьесы: я, с чашкой в руках и блуждающим по полу взглядом, и он, с этими проклятыми бобами и глазами-лезвиями. Медленно, очень медленно меня отпускает. Я говорю ему об этом, глядя куда угодно, только не в его сторону. И мне кажется, что Снейп сейчас взорвётся, что он дёрнет меня на себя, заставит поднять на него глаза — и всё поймёт в то же самое мгновение, он всегда всё понимает, Снейп, впервые за долгое время я почти ненавижу эту его проницательность, будто теперь она способна меня убить. — Мне лучше уйти? — сухо спрашивает он спустя несколько мучительных мгновений тишины. И, не решаясь сделать вдох — тогда он точно услышит гулкие удары моего сердца, — я молча киваю. — Хорошо, — спокойно — боюсь представить себе, чего ему стоит это спокойствие — произносит Снейп. — В таком случае, Поттер, я настоятельно рекомендую вам немедленно отправиться в постель, а завтра утром отправить мне Патронуса и оповестить меня о своём самочувствии. Хрипло смеюсь. Если бы вы знали, профессор. Не помню, отвечаю ли я ему хотя бы что-то, кроме этого сдавленного смешка, в котором нет ни грамма веселья. Кажется, Снейп зол; или раздражён; или растерян; я не знаю, что он чувствует, но он аппарирует не попрощавшись, и я остаюсь на кухне совсем один, с двумя чашками чая и ползущими по полу призраками теней. Заснуть мне этой ночью не удаётся. Сон не приходит — ему так и не удаётся одержать победу над чудовищной мыслью, вертящейся в моей голове нескончаемым проклятием. Я хотел его поцеловать.