Sensus vitae

Что-то во мне изменилось и теперь не даёт мне покоя. Я знаю, как это бывает; я осознал о себе нечто страшное, почти непростительное, но принять это пока не смог; это как старая рана — не заболит, пока не вспомнишь о ней, а вспомнив, не сумеешь отделаться от мыслей и тревог. И я думаю, думаю, думаю. Моя собственная голова кажется мне переполненной и распухшей, пульсирующей от усилий, точно вот-вот лопнет. Мне жутко, и я не знаю, что делать с этим моим чудовищным — но не внезапным, нет, не внезапным, будь честен хотя бы с самим собой, Гарри — открытием. И, как это всегда бывает, желание, однажды промелькнувшее в моём сознании секундной вспышкой, теперь не даёт мне покоя. Мне кажется, я мог бы восстановить их по памяти кончиками пальцев, губы Снейпа; неужели я в самом деле так часто смотрел на них, раз теперь их слепок в моей голове подробен и проработан до мельчайших деталей? Как он мог этого не заметить — он, полжизни просуществовавший в качестве двойного агента, он, первоклассный шпион и мастер Легилименции? А кто тебе сказал, что он не заметил? И вот от этого — от этой гадкой мыслишки, подсказанной мне вкрадчивым голоском, угнездившимся где-то в моём затылке — меня накрывает приступом паники. Я чувствую себя безмозглым первокурсником, сброшенным на плечи Снейпа; и сразу после — негодяем, предавшим оказанное ему доверие, предложенную ему помощь; и ещё — идиотом, круглым идиотом, в самом деле, с чего ты решил, что это может быть хоть на мгновение взаимно, неужели не помнишь, как он тебя ненавидел, с чего бы ему менять своё отношение теперь, после нескольких встреч… Он пытался вытащить тебя из ямы, а ты радостно прыгнул в другую. Отличная работа, Поттер! Я ненавижу этот голос, эту часть моего «я», которая существует лишь для того, чтобы делать мою жизнь невыносимой. Но сейчас… Сейчас весь я становлюсь этим голоском: ядовитым и разочарованным. И мне кажется, что вот точно так же прозвучит голос Снейпа, если вдруг я ему признаюсь. Он будет зол, и наверняка выскажет мне пару резких фраз, и взмахнёт этой своей проклятой мантией, и вздёрнет острый подбородок, почти задевающий ворот сюртука, и скажет: «Гриффиндорский кретин!», и уйдёт… Уйдёт. Это слово приводит меня в ужас. Нет, думаю я решительно, сжав зубы. Нет, не теперь, я не… я не готов. Я не могу позволить единственному существу, сумевшему понять меня и помочь мне, исчезнуть только оттого, что во мне мухами роятся недопустимые мысли и желания; я ведь взрослый человек, я сумею себя контролировать, мне всего-то и нужно, что не подавать виду. Не дать ему и малейшего повода залезть ко мне в голову. Не дать ему и малейшего повода меня оставить. Я-из-прошлого поднял бы себя на смех. Мне-из-прошлого показалось бы нелепым и детским это отношение, эта идиотская фиксация — и на ком! Разве ты забыл, Гарри, как он унижал тебя в школе, сколько несправедливых и злых слов тебе от него досталось? Разве ты не помнишь, что он ненавидел твоего отца — ненавистью самого страшного и безжалостного рода? Разве ты не понимаешь, что, когда Снейп смотрит на тебя, очкастый придурок, он видит Джеймса?.. А даже если и Лили. Даже если и Лили. Ты в самом деле был бы рад, если бы, глядя в твои глаза, Северус Снейп видел в них одну только свою школьную любовь, мёртвую и вечную, как сибирские льды? Меня начинает тошнить. В момент, когда меня настигает эта мысль, я занимаюсь завтраком; но теперь аппетита во мне нет, ничего во мне нет, кроме пустоты, и я откладываю нож в сторону, так и не притронувшись к хлебу, и бреду в свою спальню, держась за стены, и голова моя кружится, а в висках пульсирует речитативом: мёртвую и вечную, мёртвую и вечную. В этот день я не прихожу на занятия в университет. Мне не хватает сил — ни моральных, ни, как оказывается, когда я пытаюсь подняться с кровати, физических. Ничего, ничего. Нагоню потом. Всё будет потом; Мерлин, в самом деле, зачем я только выбрал эту психологию; неужели чтобы добиться от него похвалы; неужели всё, что я делаю, должно упираться в одобрительный изгиб его неулыбчивых губ; губ, Мордред и Моргана, интересно, какие они, когда их целуешь, быть может, они лишь кажутся неуступчивыми и холодными, быть может, за их бескомпромиссной твёрдостью прячется отзывчивое влажное тепло, быть может… Хватит! Меня выворачивает — наизнанку. В переносном и в буквальном смыслах. И потом ещё добрых пять минут перед тем, как дотянуться до волшебной палочки и наколдовать Чистящие чары, я просто сижу в постели, безудержно дрожа, и ледяной ком внутри меня, о котором я почти успел забыть, возвращается на своё место под рёбрами, и дышать от него тяжело и больно. Я не знаю, что мне делать. И не придумываю ничего лучшего, кроме как написать Гермионе. Ответа мне приходится ждать почти весь остаток дня, но, говоря откровенно, я едва замечаю, как проходит время: оно удивительно пластично, когда ты хочешь, чтобы его не существовало. Может, моя бессознательная магия, уставшая от безумств своего глупого владельца, ускорила ход часов?.. Так или иначе, когда на мой живот падает белый конверт, за окном уже темно, а тени почти добрались до моих ног. Я достаю письмо, почти наверняка представляя себе, какой совет там написан, и одновременно боясь и желая получить его, точно это — маггловский зелёный сигнал светофора, разрешение: иди. «Гарри! — пишет Гермиона, и я угадываю волнение в лёгкой дрожи её почерка. — Не буду задавать вопросов, кто этот человек, о котором ты написал мне…» Будто ты не догадалась ещё, думаю я с неожиданной горечью, будто ты не сложила два и два. «…тем не менее, — выстраиваются перед моими глазами аккуратные ровные буквы, — единственное, что я могу тебе посоветовать в этой ситуации, — это искренность. Ничто не решает проблем так, как это делает правда, даже если она жестока. Конечно, ты должен сперва убедиться в том, что тебе не показалось! Пожалуйста, не смейся над этим моим предположением: но, Гарри, ты несколько месяцев провёл взаперти, и если этот человек единственный, кого ты видел на протяжении последнего времени…» Я замираю. Горький ком подкатывает к моему горлу. «…то стоит сперва убедиться, — продолжает безжалостная каллиграфия Мионы, — что то, что ты чувствуешь, является чем-то большим, чем признательность и привязанность. Я прочитала в одной маггловской книге, что люди, пережившие депрессивный эпизод в чьей-то компании, часто потом решают…» Дальше я уже не дочитываю: роняю письмо. Гулко сглатываю. И зажмуриваюсь. Мне даже не верится, что Гермиона могла написать мне подобное. Признательность и привязанность?.. Дракклы меня раздери, если признательность разделяется в мучительном желании почувствовать на своих ладонях чужие чуткие пальцы! Ты не права, говорю я письму, равнодушным белым пятном лежащему теперь у меня на груди. Ты чудовищно не права, Гермиона, может быть, впервые в жизни. Я закрываю глаза. Мне хочется не существовать. Мне хочется, чтобы мысли, раздирающие меня в это мгновение на куски, оставили меня в покое, чтобы я не писал Гермионе, чтобы я не прогонял вчера Снейпа, чтобы я не… Чтобы я не был грёбанным Гарри Поттером. Чтобы меня — не было. Это странным образом успокаивает, и я забываюсь тревожным, рваным, больше похожим на обморок или на кому сном.

***

Я принимаю решение свести встречи со Снейпом к минимуму. Разумеется, в той мере, в какой это вообще может зависеть от меня; если он придёт сюда, прорвавшись сквозь мои охранные чары, мне нечего будет противопоставить этому факту. С ужасом понимаю, что даже хочу этого. Боюсь, знаю, на какие мучения это может меня обречь… но хочу. Пожалуйста, думаю я, соляным столбом застывший в кресле в гостиной, напротив камина, пожалуйста, придите, посмотрите, мне плохо, поговорите со мной, сделайте что-нибудь, мне нужно убедиться, что я могу смотреть на вас и ничего не чувствовать. Но я почему-то знаю, что… А потом — как будто бы мысли материальны — он вдруг появляется передо мной, на моём ковре, знакомый и незнакомый одновременно: белое лицо, чёрные колодцы глаз. И я смотрю на него шокированно, и не веря, и не решаясь сделать вдох; и первым делом вместо приветствия Северус Снейп сухо говорит мне: — Я просил вас сообщить мне о вашем состоянии, но так и не дождался вчера ни письма, ни Патронуса. Я дёргаюсь, но, кажется, только у себя в голове: кресло опутывает меня щупальцами, как Дьявольские силки, и из его вязкой болотистой хватки не вырваться, не выбраться, не… — Простите, — шепчу я, врезаясь взглядом в его худое колено, угадываемое под мантией. — Я… забыл. Я ещё никогда в жизни так не хотел о чём-то забыть — и, профессор, это ещё никогда не было настолько невыполнимой для меня задачей. Снейп хмыкает. Отрывисто кивает. Целую секунду мне кажется, что он закроет глаза на моё поведение и позволит нам обоим обмануть и обмануться. Мерлин, я так жду этого, что почти готов умолять. Он смотрит на меня с холодным прищуром, Северус Снейп, и выражение лица у него странное, как будто он знает, что вот-вот умрёт, и ему нужно ещё мгновение для того, чтобы решиться и пойти на риск; и я всё ещё хочу его поцеловать. Его взгляд на моём лице — жар древнего проклятия. Я согласен умереть за то, чтобы почувствовать его на своей голой коже снова. А потом… нет. Нет, я, наверное, сплю. Этого не может происходить в реальности. Но его пальцы — безжалостные хищные когти — смыкаются на моём запястье, едва ощутимо надавливая на внутреннюю часть, и я давлюсь вздохом, всхлипом, проклятием, и я почти готов закричать: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас, только не… Только не что? Только не прикасайтесь ко мне вот так? Только не убирайте руку? — Поттер, что с вами творится? — рассерженно спрашивает Снейп, и его пальцы исчезают с моего запястья. — У вас пульс зашкаливает, и вы бледный, как привидение. Вы вообще сегодня ели? А вчера? Таращусь на него с ужасом. И с облегчением. И с разочарованием. Сердце ходит в груди ходуном. — Когда я задаю вопросы, предполагается, что я получу на них ответы, — взрывается Снейп. Затем с силой сжимает пальцами переносицу, с явным трудом берёт себя в руки и продолжает уже спокойнее: — Объясните мне, что не так, и я постараюсь помочь. — Всё в порядке, — лгу я, и фальшь в моём голосе очевидна даже для меня. И ещё — вдруг, как-то неожиданно, с изумляющей меня самого обидой, Мерлин, я и не знал, что это способно так меня задеть: — Не нужно со мной как с ребёнком, профессор. Я… со мной всё хорошо. Просто… просто кое-что произошло. Ничего страшного, правда. И он смотрит на меня пристально и с прищуром. — Поттер, — голос его мягок, но эта мягкость обманчива, под ней прячется ледяная твёрдость колодезного дна, — я не веду себя с вами как с ребёнком. Я веду себя с вами как с нестабильным мальчишкой, переживающим тяжёлое время. Не думаю, что вы понимаете, насколько сейчас неустойчива ваша психика; взгляните на себя, ещё два дня назад вы сияли, а сейчас смотрите на меня так, точно вам сообщили о чьей-то смерти. Вот так — предельно откровенно, почти как пощёчина. Вот, значит, как вы ко мне относитесь, сэр. Как к нестабильному мальчишке, который… как к бомбе замедленного действия, не так ли? Разве это должно быть так больно? — Всё верно, — медленно произношу я, на мгновение прикрывая глаза; когда я открываю их вновь, мне удаётся посмотреть на него — и Снейп почему-то едва уловимо вздрагивает. — Вы правы, профессор. Но со мной всё правда в полном порядке. Я просто… устал. Извините, что заставляю вас со мной носиться. Вы ведь никогда этого по-настоящему не хотели, верно? Глаза у Снейпа странные и страшные — зрачок затапливает радужку, и они делаются двумя чёрными тоннелями, круглыми выемками неба над колодцем, я устал быть на дне, я так устал тонуть. — Поттер… — начинает он, но я отчаянно мотаю головой. И Снейп — о чудо — проглатывает следующую свою реплику; я знаю, она могла меня убить. Мне хочется, чтобы он снова до меня дотронулся и чтобы он исчез; чтобы его ладонь успокаивающе легла на моё плечо и чтобы я больше никогда в жизни не испытывал того лихорадочного жара, который всегда сопровождает его прикосновения; чтобы он был и чтобы меня не было. А он смотрит на меня — и в этом взгляде понимание и отчаяние. Пожалуйста, думаю я исступленно, сделайте вид, что ничего не… Он прикрывает глаза. Как будто прочёл мои мысли. Как будто соглашается. Я не дышу. Но потом, спустя мгновение надежды и мольбы, Снейп тихо произносит как будто бы для самого себя: — Мордред, это пора прекращать. И, раньше, чем я успеваю понять, что это означает… — Я… не уверен, что вы отдаёте себе отчёт в том, как всё это выглядит, — медленно говорит Снейп. На его лице на мгновение проступает болезненная гримаса, точно продолжать стоит ему огромных усилий. — Не уверен, что ты понимаешь, насколько происходящее с тобой очевидно. И насколько это ненормально. Он знает, с ужасом думаю я. И ещё — со злостью, с отчаянием, почти с ненавистью: ненормально. Я пожимаю плечами. Выдавливаю улыбку — бледную и жалкую, как все мои попытки ухватиться хоть за какой-нибудь выступ липких колодезных стен. Шепчу: — Хорошо. Хорошо, пусть так. А теперь уходите. — Я имею в виду, — сквозь зубы продолжает Снейп, едва уловимо пошевелившись, но я не смотрю на него — мой взгляд сосредоточен на камине, и в носу у меня по-дурацки щиплет, — что это естественная психологическая реакция на… происходящее с вами. Это не на самом деле, Поттер. И это пройдёт. — Пройдёт? — хрипло переспрашиваю я, и мне перехватывает дыхание от унижения, и от ярости, и от снежной бури в моём животе. — Пройдёт? По-вашему, то, что вы мне… Снейп перебивает меня нервным движением руки и почти рычит: — Не произносите вслух того, о чём впоследствии можете пожалеть. И это, наверное, последний гвоздь в крышку моего гроба. Думаю я, пока Снейп не отворачивается. Не делает несколько шагов в сторону камина, точно собираясь исчезнуть. И не произносит — как бьёт Сектумсемпра, нескончаемым ливнем боли: — Куда более опытный и зрелый человек, чем ты, Поттер, способен обмануться и придумать в такой ситуации что угодно. Выдумать себе… привязанность. Интерес. Даже влюблённость. Я не дышу — в моих лёгких тина и ил. — Так устроена наша психика, — продолжает Снейп, по-прежнему стоя спиной ко мне, — в моменты стресса ей нужно за что-то зацепиться. Иногда и за кого-то. Но, Мерлина ради, Поттер, я думал, это буду не я. Смеюсь — сквозь зубы, почти навзрыд. Его спина каменеет, и я хрипло спрашиваю: — Неприятно, да? Когда вам заявляет о чём-то таком человек, которого вы терпеть не… — Ты ни драккла не понимаешь в том, что я чувствую, безмозглый мальчишка! — взрывается Снейп, обернувшись одним рывком, и наши взгляды сталкиваются; он сдувается так же резко, как вскипел, точно воздушный шарик; и я не знаю, что такого он углядел в моих глазах, но это что-то заставляет его передёрнуть плечами и монотонно произнести — так читают лекции в маггловских университетах: — Когда это пройдёт — а это пройдёт, Поттер, — когда вы осознаете, насколько неподходящего человека выбрали в качестве якоря, вы меня за это возненавидите. Я думаю о сибирском снеге на его мантии, о едва заметной полуулыбке, в корне преображающей это его худое некрасивое лицо, о руке поперёк моей груди и ещё об успокаивающем, мягком, как едва раскрывшийся бутон: Гарри. Не знаю, чего мне хочется — рассмеяться или заплакать. Я поднимаю голову. Смотрю на него. Снейп почему-то двоится и расплывается, но лицо его — это я разбираю даже через странную пелену — кажется мне частью восковой статуи, слепком ярости и боли. — Почему? — спрашиваю я одними губами. Меня не хватает на большее, но я знаю, что он поймёт. Почему тогда вы всё это позволили — мне, себе, нам обоим? Зачем вы держали меня за руки, и делали мне чай, и брали меня с собой за ингредиентами? К чему это было, если вы знали, что всё закончится вот так? Губы у него бескровные, как будто бы каменные. — Поттер… — сдавленно начинает Снейп, но я шепчу, осенённый неожиданной и пронзительной догадкой: — Я был для вас обузой, долгом, великовозрастным идиотом, которого снова нужно спасать? И только? Целую секунду мне кажется, что он всё-таки мне ответит: его белые губы едва заметно дрожат, как будто он вот-вот взорвётся. И наконец он произносит их — эти слова, с которыми надо мной захлопывается каменная крышка, и я остаюсь один, барахтающийся в грязной воде, без воздуха и без неба: — Мне жаль. И ещё — но этих я уже почти не чувствую, моё тело не ощущает ничего, кроме ледяных объятий воды: — Мне… не стоило считать, что я в состоянии помочь вам. Простите, Поттер. Думаю, на ваших занятиях уже упомянули, что самая большая ошибка психолога — эмоциональная близость с пациентом. Эмоциональная близость с пациентом, думаю я. Рот мне забивают ил, и камни, и снег, и горькие стебли экзотических бразильских растений. — Я направлю к вам специалиста, который будет беспристрастен и сможет обеспечить вам полноценную терапию, — тихо говорит Снейп. — И потом… вы и сами не заметите, как это пройдёт. И то, что вы столь неосторожно готовы были сказать мне сегодня, покажется вам немыслимой глупостью. Улыбаюсь — дрожащими губами. И выдыхаю почти что с мольбой, чувствуя себя униженным и раздавленным: — Убирайтесь. Ради всего святого, убирайтесь из моего дома — и из моей головы. Хлопок аппарации кажется мне маленьким взрывом, с которым ледяная бомба в моём животе всё-таки раскалывается на части, и из неё бросается на мои внутренности, атакуя их с безжалостностью дикого животного, что-то свирепое и зубастое, смертельно опасное. Что-то, чего, по мнению Снейпа, я не могу и не должен чувствовать.