Sensus vitae

Когда-то я задавался вопросом: что происходит с человеком, когда он остаётся один, когда его бросает кто-то очень важный самым безжалостным, самым беспощадным способом на земле? Теперь я знаю. Тебе хочется заснуть. Тебе хочется больше не просыпаться. Тебе хочется не существовать, потому что ты начинаешь казаться самому себе нелепым и смешным, каким-то глупым героем идиотской трагикомедии, которого жаль и за которого мучительно стыдно. Не думал, что буду испытывать нечто подобное в отношении себя. Наверное, было бы лучше, если бы я злился, если бы я был обижен, если бы я сумел возненавидеть его, Снейпа. Я пытаюсь: изо всех сил. Сжав зубы. Припоминаю ему каждое несправедливое слово, каждый острый взгляд, каждый едкий комментарий, которыми он щедро одаривал меня в мои учебные годы. Повторяю, как заведённый, про себя: ненормально, ненормально, ненормально. И лицо его, встающее в эти мгновения у меня перед глазами, — холодное и мёртвое, как отражение луны. У меня почти выходит. Честное слово, в какое-то мгновение я выдыхаю, и мне даже начинает казаться, что ещё секунда, ещё одно мучительное воспоминание о связанных с ним унижениях, ещё одна волна разочарования там, внутри, в рёбрах… Но в голове моей вместо ледяных его глаз-убийц возникают вдруг другие — чёрные и глубокие, отражающие в себе все звёзды ночной Сибири; и на смену резким презрительным жестам приходят движения совсем иного плана — аккуратные, почти взволнованные, те, с которыми он накрыл мои замёрзшие руки своими; а когда я пытаюсь заставить себя вспомнить о том, с каким выражением мрачного удовольствия он вздымал палочку и ронял: «Легилименс!», взламывая все мыслимые замки и засовы моего разума, тонкие губы Снейпа в моём сознании шевелятся почти беззвучно: «Дыши, Гарри». У меня не получается. Ни дышать, ни ненавидеть. И это мучительно. Я будто падаю в пропасть, забываюсь в своих ощущениях и мыслях, в своей обиде, в своём унижении; большую часть дня я провожу теперь в кресле, беспомощно глядя на ковёр, на который Снейп теперь никогда не аппарирует; мне хочется плакать, и смеяться над самим собой, и заехать ему кулаком в самое это безразличное белое лицо, и поцеловать его — с яростью, с которой нападают на врага. Это мало похоже на то, что он сказал. На… привязку ввиду эмоционального состояния. Я не верю. Я не хочу ему верить — это значило бы потерять последнюю точку опоры, а я и без того балансирую на самом краю. Мне сложно сказать, сколько проходит времени — я давно потерял ему счёт, — когда в дверь мою вдруг стучат. Я вздрагиваю: Мерлин, удивительно, каким чудовищно непривычным кажется мне этот маггловский способ визита — мне! Тому, кто сбежал из магического мира и спрятался среди людей, перестающих верить в волшебство в четвёртом классе… Но кто мог прийти ко мне? Кто мог знать, где находится эта маленькая квартирка? Сердце моё на секунду замирает, встревоженно и обрадованно. Что если это Снейп? Может, он… передумал. Он ведь мог передумать, в самом деле? Может, он понял, что я без него не хочу, не могу, не справлюсь; Мерлин, какая страшная мысль; и всё же… Я вдруг осознаю — почти что с отвращением к самому себе, — что готов простить ему всё, даже ту жестокость, с которой он меня оставил, только бы там, на моём пороге, и в самом деле очутился этот худой неулыбчивый человек. Встаю с кресла — и пошатываюсь. Мне хочется бежать, мне хочется рвануться к двери изо всех сил, но их, сил, во мне почти не осталось. Иду — по стеночке, придерживаясь за неё кончиками пальцев. Сердце бухает в горле, хрипит надсадно и сорванно: пусть это будет он, пусть это будет он, пусть это будет он. И, добравшись наконец до входной двери и взявшись за дверную ручку, я улыбаюсь — глупо и счастливо. И распахиваю её. Улыбка стекает с моего лица колодезной водой. — Добрый день, мистер Поттер, — мягко произносит немолодая женщина строгого и опрятного вида, — меня зовут Джоди Шелтон. Северус Снейп очень настаивал на том, чтобы я попыталась оказать вам посильную психологическую помощь. Могу я войти? Смотрю на неё молча. Мне нужно что-то сказать, что-то из себя выдавить, но у меня внутри такое чудовищное, такое болезненное разочарование, что я в силах только беззвучно повторить: — Северус Снейп… — Всё верно, — улыбается она; Джоди, её зовут Джоди. — Один из моих самых блестящих коллег. Не сомневаюсь, думаю я. Спазм встаёт у меня поперёк горла. Меня вдруг накрывает мучительным порывом захлопнуть дверь перед её носом, отказаться от треклятой психотерапии, которую — очевидно — она и собирается тут устраивать. Нет уж, думаю я с горечью, с меня хватит людей, залезающих мне в голову и в душу, а потом… Обрываю себя. Сжимаю зубы. Нет. Это было бы слабостью; это было бы грубостью; это было бы бегством. Снейп наверняка счёл бы меня безмозглым эгоистичным мальчишкой, концентрирующимся на одних своих «хочу» и неспособным принимать решения, последствия которых могут оказаться для него неприятными и болезненными поначалу — даже если принесут пользу затем. Я сам удивляюсь тому, как по-снейповски звучит эта мысль в моей голове. Откашливаюсь. Хриплю: — Да, я… да, конечно. Проходите. И отступаю, позволяя Джоди Шелтон переступить мой порог. Дверь за ней закрывается беззвучно, но я всё равно кажусь самому себе в эту секунду загнанным в ловушку зверем, на лапе которого только что захлопнулся капкан. Джоди осматривается. Она ниже меня на добрых две головы, и ещё — я вдруг осознаю это ошеломляюще чётко — в ней нет ни капли магии. Маггла. Чтобы лишить магический мир любой возможности узнать о моём состоянии… или чтобы я не сумел рассказать ей всей правды о том, что к вам чувствую и что между нами происходило? Какой вариант ответа верен, профессор? — Чаю? — предлагаю я бездумно и тут же внутренне каменею: Мордред, только не… — По правде говоря, я предпочитаю кофе, — ласково улыбается Джоди, и я едва удерживаю облегчённое «слава Мерлину» на кончике языка: не знаю, что я делал бы, скажи она про чёрный с мятой, про этот терпкий, крепкий, такпохожийнанего чай… Я молча приглашаю её пройти. Так же молча ставлю чайник. Достаю две чашки, старательно избегая взглядом и пальцами той, с голубыми разводами, из которой в последний раз пил чай Снейп — она задвинута в самый дальний угол шкафчика. Завариваю себе чай с бергамотом, Джоди делаю кофе: небольшая кофе-машина ютится на одной из кухонных тумб. — Спасибо, мистер Поттер, — улыбается она, благодарно принимая чашку. Вздрагиваю — от этого обращения. И торопливо бормочу: — Лучше зовите меня Гарри. — Как скажете, Гарри, — она кажется неожиданно уютной, эта маленькая женщина с седыми ниточками в волосах. Интересно, она сама по себе такая или это общее качество всех психологов?.. Вспомни Снейпа. Но Снейп и не психолог в профессиональном смысле, возражаю я самому себе, садясь напротив Джоди с горячей чашкой в руках. Прикрываю на мгновение глаза. И, раньше, чем она успевает что-то прокомментировать или задать мне какой-то вопрос, сбивчиво произношу — одним торопливым выдохом: — Честное слово, не думаю, что мне требуется ваша помощь. Профе… мистер Снейп ошибается, полагая, что я не в состоянии справиться со своими… проблемами самостоятельно. Дело не в том, что ты не хочешь помощи, гнусаво скалится мой внутренний голос, ты просто хочешь, чтобы тебе помог именно он, лживый глупец. Сжимаю зубы. — Понимаю, — отвечает Джоди, склоняя голову набок. — Уверена, Гарри, вы в самом деле способны решить все свои проблемы самостоятельно. Я лишь хочу немного подтолкнуть вас в нужном направлении. Давайте мы попробуем поговорить? Просто поговорить. А потом, если вы решите, что не нуждаетесь в моей помощи, я уйду. Я нутром чую тут какой-то подвох, но придраться мне не к чему — её формулировки максимально просты и конкретны. Мне приходится кивнуть — и, насупившись, уткнуться взглядом в скатерть на столе. Я даю себе обещание ни о чём с ней не откровенничать, особенно — о Снейпе; если он считает, что меня можно перебрасывать от человека к человеку, как волейбольный мяч, прикрываясь умным выражением «психологическая помощь», то… — Для начала расскажите мне о себе, — просит Джоди. — Сколько вам лет, чем вы занимаетесь или что хотели бы попробовать. Растерянно хмурю брови. — Мне восемнадцать, — бросаю я нехотя, разглядывая вензеля на скатерти. — Я… учусь на первом курсе психологического факультета. — Как интересно! — восклицает Джоди, хотя я готов поспорить, что Снейп и без того предоставил ей необходимый минимум информации о Гарри-депрессивном-идиоте-Поттере. — А почему именно психология? Что вас так привлекло в ней, Гарри? Пожимаю плечами. Мне хочется отделаться ничего не значащим «это показалось мне интересным», но я зачем-то отвечаю правду: — Я решил… решил, что если я пойму, как помочь другим пережить непростое время, то это сработает и для меня самого. И, в конце концов… это же славно — если я сумею облегчить чьё-то горе. — Вы любите помогать другим? — тут же спрашивает Джоди с улыбкой. Мне вдруг приходит в голову, что вся эта штука с чаем — или, в случае миссис Шелтон, с кофе — работает как отменный психологический трюк: сложно чувствовать себя подопытной крысой, когда человек напротив улыбается и неторопливо отпивает из дурацкой ярко-жёлтой чашки. Снова пожимаю плечами. Её вопрос кажется мне почти неприличным. Слишком интимным. — Наверное, — отвечаю рассеянно. — Я… хочу знать, что нужен людям. Что нужен хоть кому-то. — И как вы себя чувствуете без этого знания? — уточняет Джоди. Непонимающе хмурюсь, и она разъясняет: — Предположим, вы никому не помогаете. Вы просто есть. Вы существуете. Вы всё тот же Гарри Поттер, но без приписки «нужный людям». Попробуйте описать мне себя в этом контексте. Я не сразу понимаю, чего она от меня хочет; на мгновение мне становится жутко, и дурно, и нечем дышать; только спустя пару секунд я вновь обретаю дар речи и возражаю почти с вызовом: — Но ведь мы все кому-нибудь да нужны. Мне очень хочется в это верить. — Разумеется, — спокойно отвечает Джоди. — И всё же в той «нужности», которая связана с любящими нас людьми, и в той, что относится к людям вообще, есть качественная разница. Первая субъективна, Гарри, а значит — безусловна. Я прошу вас представить ситуацию, в которой вы лишены обеих; можно — вместе, можно — по очереди; мне важно понять, чувствуете ли вы это различие. — Значит… — медленно начинаю я, кусая губы. — Предположим, я не… занимаюсь деятельностью, приносящей пользу другим, так? Джоди кивает. Молчу. Мне вспоминается плачущая девчонка, сидящая рядом со мной на бордюре, и сразу после по какой-то нелепой и непостижимой логике — Дамблдор. Как свинью на убой, да, профессор? Наверное — по крайней мере, это кажется мне самым логичным и здравым, — я должен ответить что-нибудь вроде: «Ну и пусть». Да и плевать. Не все же рождены для того, чтобы жить для других; я бы даже сказал, что почти никому этого не удаётся; может, и к лучшему. Но что-то во мне встаёт на дыбы и сопротивляется этому ответу, и спустя несколько секунд ожесточённой внутренней борьбы я сдаюсь и хриплю: — Я… чувствую себя пустым. Неполноценным. Как будто я делаю недостаточно. Как будто меня недостаточно. Джоди кивает. И тут же спрашивает, словно бы между делом: — Но при этом у вас остаются друзья и родные, не так ли? Те, кто любит и поддерживает вас, даже если вы не открыли новую планету и не изобрели лекарство от рака. Или не убил величайшего тёмного волшебника столетия, мрачно думаю я. Потом киваю — нехотя. И добавляю, сам не зная, к чему Джоди знать эти подробности: — Но ведь их любовь ко мне не продлится долго, если я буду… никем. Если я не сумею помогать им — хотя бы им. Никто не любит… неудачников Поднимаю глаза на Джоди и твёрдо заканчиваю: — Я не хочу стать для них разочарованием. Я ни для кого не хочу становиться разочарованием. Или обузой. Или ошибкой. — Вот как, — медленно произносит Джоди. И — с налёту, неожиданно, я был готов к чему угодно, кроме этой фразы: — Расскажите мне о своём детстве. Какая-то часть меня настойчиво требует, чтобы я заткнулся, чтобы я отшутился, чтобы я выдумал какую-нибудь скучную историю. Но она смотрит на меня с вниманием и участием, эта миссис Шелтон, и ничего она обо мне не знает, нет в её мире великого Гарри Поттера, которому нельзя расклеиваться и плакаться в чьё-нибудь плечо, потому что герои так не поступают. И я вдруг понимаю, что это осознание ощущается как странного рода свобода. Я открываю рот. И прихожу в себя лишь несколькими десятками минут спустя — с пересохшим горлом. Джоди смотрит на меня спокойно и ласково, но без унизительного сочувствия. И я, к своему изумлению, чертовски ей за это признателен. — Теперь всё понятно, — говорит она. Растерянно морщусь: — Что именно? Кофе в её чашке почти нетронут. Этим она напоминает мне Снейпа. Интересно, он тоже просто использовал чаепитие как возможность создать более доверительную обстановку? Всё, что он делал, было лишь способом расположить меня к себе? Мысль обжигает не хуже кипятка, и я дёргаюсь. — Не волнуйтесь, Гарри, — говорит Джоди, неверно истолковав это нервное движение. — Я просто делаю некоторые свои умозаключения. Думаю, то, что я проговорю сейчас вслух, вы понимаете где-то глубоко внутри себя и сами; быть может, вам даже покажется смешным и избыточным обсуждать это лишний раз; и всё же. Ваши дядя и тётя, исходя из того, что я услышала, никогда не уделяли вам должного внимания. Весь тот эмоциональный спектр, который вы могли и рассчитывали от них получить, сводился или к злости, или к жестокости, или к равнодушию. И последнее, пожалуй, хуже всего. — Бред! — вырывается у меня невольно, и я одёргиваю себя и краснею. — Простите, я… просто это глупо. Как равнодушие может быть хуже всего? Я обожал моменты, когда Дурсли делали вид, что меня не существует. Это была самая приятная форма взаимодействия с ними. — Разумеется, — отвечает Джоди спокойно. — Для травмированного ребёнка, всегда ожидающего наказания, — конечно. Но, Гарри… я говорю о том, какое понимание вашей собственной значимости заложило в вас подобное отношение. Вы никогда не получали от них ни любви, ни признания; что бы вы ни делали, вы всегда были заочно хуже своего кузена; вы всегда были неправильным, неподходящим, не таким… У меня в горле — ком. Я с ужасом понимаю, что глаза щиплет. Мерлин! Дурсли остались в прошлом, их нет и не будет в моей жизни, так почему я… — И теперь, — мягко заканчивает Джоди, на секунду сжав моё запястье, точно почувствовав, как близок я к тому, чтобы дать слабину, — вы считаете, что всегда должны завоёвывать интерес, внимание и любовь других. Что вы должны для них что-то делать; быть кем-то великим; что ваш единственный шанс быть счастливым во взаимодействии с другими людьми — отдать всего себя за них. И, Гарри, если вы позволите мне сделать настолько дерзкое предположение, я бы сказала, что это во многом послужило катализатором вашего нынешнего состояния. Я молчу. Мне нечего сказать ей. Я не должен был всего этого… и вместе с тем я ощущаю странное облегчение, как будто вся эта история с Дурслями, которую я давно окрестил для себя канувшей в Лету и потому незначительной, сидела во мне ядовитым колючим сгустком, и её нужно было выцарапать, вырвать из себя с корнем. — Но, Гарри, — говорит Джоди неожиданно тепло, точно обращаясь к любимому внуку, — можете мне поверить: люди, которым вы близки и дороги, любили бы вас любым — в любом состоянии, в любых обстоятельствах. И, если бы вы спросили у кого-то из них, за что они так к вам относятся, едва ли хоть кто-то сказал бы: «За то, что ты для меня делаешь», или: «За то, какой ты популярный», или: «За то, что ты лучше других в какой-то области». Это не те вещи, которые способны привязать к вам кого-то; в вас, мой мальчик, есть много больше всей этой наносной шелухи — оно прячется глубже, внутри, там, куда вы пускаете только очень особенных для вас людей. И эта ваша часть важнее чего угодно ещё. Я вдруг думаю: Снейп. Снейп, который тоже говорил о чём-то подобном. Снейп, который сказал, что никогда не видел во мне Героя. Снейп, который назвал меня «мальчишкой, способным добиться чего угодно своим упрямством». Снейп мог бы?.. Дракклы, Гарри, как ты можешь думать в это мгновение о нём! Джоди вдруг поднимается. И у меня вырывается против моей собственной воли: — Куда вы? — Полагаю, мне уже пора, — негромко отвечает она, мягко мне улыбнувшись. — Наша сегодняшняя встреча подошла к концу, Гарри, и я нахожу её достаточно продуктивной. Я оставлю вам свой номер, хорошо? Если вы решитесь продолжать наши встречи, просто позвоните мне, и мы обсудим удобные день недели и время. А пока… пока, думаю, вам есть о чём подумать и есть что принять. Я провожаю её до двери со странным смешанным чувством облегчения и стыда. — Ах да, и вот ещё… — говорит Джоди на прощание, повернувшись ко мне, и в глазах её — голубых, они голубые и блестящие, очень похожие на глаза Дамблдора — мелькают лукавые искорки. — Мистер Снейп не тот человек, по которому видно, что он думает и чувствует. Но мне всё же кажется, что в той настойчивости, с которой он просил меня вас навестить, было что-то от беспокойства. Быть может, Гарри, вас окружает куда больше людей, любящих и ценящих вас просто за то, кто вы есть, чем вы способны себе вообразить. Я не успеваю ни возразить ей, ни спросить про Снейпа — глупое сердце, зачем ты вздрагиваешь с такой бессмысленной надеждой! — Джоди уже уходит, и я ещё пару секунд смотрю на пустую лестничную клетку. А потом, поддавшись какому-то полубезумному порыву, возвращаюсь на кухню. Распахиваю дверцы шкафчика над плитой. Ищу её — на ощупь, с закрытыми глазами, зная, что всё равно не ошибусь. И вытаскиваю: чашку с голубыми разводами. Ту, из которой Снейп пил крепкий мятный чай. Я кажусь самому себе круглым дураком и ещё — почему-то — спортсменом, готовящимся к старту. Вот ручка: он держал её левой рукой, тонкими пальцами с жёлтыми следами от зелий, значит, если повернуть вот так… Мои дрожащие губы касаются фарфорового ободка в том месте, где — я знаю, я уверен, я чувствую это — остался невидимый, но несмываемый след прикосновения чужого рта. А в следующий миг я понимаю, что творю, и вздрагиваю. Чашка падает из моих рук на пол, разбиваясь на десятки мелких осколков; и я стою на кухне, и в голове у меня мешанина мыслей, а лодыжка, которую задело одним из фарфоровых кусочков, кровоточит, но я не в силах пошевелиться — ни чтобы восстановить чашку с помощью Репаро, ни чтобы по-маггловски выкинуть её остатки в мусорное ведро.