Sensus vitae

Джоди я перезваниваю в тот же вечер. Мы договариваемся встречаться по пятницам — и я ненавижу себя за то облегчение, которое испытываю, когда она предлагает этот день недели, и ещё за мучительную, рефреном повторяющуюся у меня в голове мысль: Снейп приходил по вторникам. Мне хватает мозгов не сказать этого вслух. — Замечательно, — мягко говорит Джоди на прощание, явно собираясь повесить трубку, — тогда, Гарри, в следующую пятницу в шесть вечера. До сви… — Подождите! — выпаливаю я зачем-то и замираю, сам ошарашенный этой своей неожиданной репликой. И вдруг понимаю — с ужасом и отвращением к самому себе. Я хочу спросить у Джоди про него. Виделись ли они после нашей с ней встречи. Как он себя вёл. Что сказал. Откуда, в конце-то концов, они знакомы и почему Джоди — маггла, совершенно точно маггла, я не чувствовал и крупицы магии в её душе — назвала его своим коллегой. Ты жалок. Ледяная вода заливается мне в рот и уши, и я должен, я просто обязан успеть сказать то, что тянет меня на дно своей чудовищной тяжестью раньше, чем… Открываю рот. Стискиваю трубку — неудобный гладкий корпус, скользящий во вспотевшей от волнения ладони — дрожащими пальцами. И, зная, что не прощу себе этого вопроса, что буду винить себя за то, что не промолчал, долгие часы и, быть может, даже дни после, бормочу хрипло: — А вы… вы случайно не виделись с проф… с мистером Снейпом? На том конце провода наступает молчание. Я почти уверен, что Джоди растерянно морщит лоб. — Можете называть его профессором, дорогой, Северус сообщил мне, что когда-то вы были его учеником, — мягко откликается Джоди, в голосе которой, вопреки моим предположениям, нет ни удивления, ни насмешливого веселья: только что-то… странное, какая-то непонятная эмоция, между пониманием и сочувствием. Мне совсем не нравится этот тон. И всё же я молчу и жду ответа, прислонившись пылающим лбом к прохладной стене. Мне кажется, от того напряжения, с которым я сжимаю телефон, он уже готов взорваться — или, быть может, всему виной моя неспокойная, тревожная магия, плещущаяся внутри и требующая выхода. Я словно снова стал мальчишкой, ещё не познакомившимся со своей волшебной палочкой. Интересно, случись у меня выброс стихийной магии, и Джоди решит, что это нервный срыв?.. Почти смеюсь. Но в это мгновение она отвечает, медленно, подбирая слова: — Но Северус действительно связался со мной после моего визита к вам. Признаться, Гарри, сложно сказать, в каком он был настроении и как отнёсся к нашим с вами новостям — вы ведь его знаете, он не из тех, кого можно читать как раскрытую книгу… Северус. Холодное, колкое имя, я царапаю об него ладони и язык и всё равно упрямо повторяю с отчаянием приговорённого к смерти: Северус, Северус, Северус. И всё во мне… — Он… в порядке? — тихо спрашиваю я зачем-то. И, зажмурившись, снимаю очки и с силой растираю свободной ладонью лицо: оно горит, оно почти что плавится. — Мне показалось, что да, — деликатно отвечает Джоди. — И, Гарри, не то чтобы я возражала… но почему бы вам самому не навестить своего школьного профессора и не поговорить с ним? У меня сложилось впечатление, что вы достаточно близки — ближе, чем обыкновенно бывают учитель и ученик… Кровь шумит в моих ушах стремительным потоком горькой колодезной воды. — Я… у меня суп на плите, — торопливо говорю я, выпрямляясь и хватаясь за край стола побелевшими от напряжения пальцами. — Спасибо большое, миссис Шелтон. До пятницы. И, повесив трубку, с силой заряжаю сжатым кулаком в стену: я хочу почувствовать боль, хочу, чтобы костяшки взорвались ею от этого столкновения, пусть, пусть, пусть, мне нужно, мне просто необходимо чем-то заглушить эту чудовищную, страшную, мерзкую, эту — внутри… Надежду. Упрямый живучий сорняк, которому плевать на то, что однажды его уже выдрали с корнем.

***

Сеансы оказываются для меня настоящим испытанием: Джоди хочет знать обо мне всё, Джоди задаёт вопросы, ответы на которые вынуждают меня выворачиваться наизнанку, беззащитным нежным нутром наружу — я чувствую это, как если бы я добровольно позволял ей наносить мне одну рану за другой; но, странное дело, есть в этой маленькой стареющей женщине что-то волшебное — то ли слова, то ли взгляд, то ли та аура, которая от неё исходит; словом, каждый раз, выдавая ей что-то глубоко личное и подспудно ожидая очередного хлёсткого удара по самой уязвимой моей части — сердцу — в ответ, я получаю… Что-то вроде лечебного пластыря, аккуратно налепленного на очередной застарелый рубец. Это меня шокирует. И вдохновляет. Настолько, что я не в силах уже оправдывать собственное поведение: я возвращаюсь в университет, с некоторыми затруднениями освоив самостоятельно пройденный за дни моего отсутствия материал, и окунаюсь в психологию как в омут — мне хочется быть одним из лучших, мне хочется быть как Джоди, мне хочется… занять всё своё свободное время, чтобы его не оставалось на мысли о Снейпе Я больше не спрашиваю у Джоди о нём. Как бы сильно мне этого ни хотелось. Нет. Может быть, позже; я знаю, здесь и сейчас я ещё не готов, а он… в конце концов, неужели он не мог хотя бы написать мне письмо? Справиться о том, как я? Даже если Джоди держит его в курсе наших с ней сеансов. Даже если. Неужели ему всё равно? — Перестань, Гарри, — строго говорю я своему отражению в ванной, когда эта страшная догадка в тысячный раз проносится в моей голове. — Ты же помнишь, что вы обсуждали с миссис Шелтон на последней встрече. Нужно учиться абстрагироваться от негативных мыслей, заменять их другими, как она там выразилась… способными дать мне толчок на пути самосовершенствования, а не подставляющими мне подножку, чтобы я упал. Вот и не думай. Не думай, понял? О нём. Отражение пожимает плечами, но глаза у него — тусклые, как будто в ванной недостаточно света — остаются невыразительными и тоскливыми. Как у брошенного щенка. Я ненавижу этот свой взгляд. И то, с какой лёгкостью на моём лице прочитывается что-то мучительное и глупое, что-то, что давным-давно должно было меня отпустить, но упорно не проходит. — Я справляюсь, — с вызовом заявляю я зеркалу. — Я справляюсь. Без вас, профессор. И это правда. У меня получается. Я нашёл какой-то стимул, какую-то опору под ногами; я хожу в университет, гуляю по вечерам, пишу Гермионе длинные письма (и уже почти готов позвать её в гости), наша терапия с Джоди, кажется, действительно приносит свои первые плоды… Но во всём этом море положительных событий есть крошечное обстоятельство. Я чувствую его, как чувствуют спиной выскочившую пружину в матрасе — казалось бы, какая мелочь, но уснуть ты уже не можешь. Его отсутствие. И мне стоит усилий — как физических, так и моральных — проходить мимо собственного камина со сжатыми зубами, не глядя в него и не думая о том, что я мог бы прямо сейчас зачерпнуть Летучего Пороха и очутиться в его кабинете, и у Снейпа было бы удивлённое лицо, и я бы шагнул к нему навстречу, и сказал бы ему дерзко и с вызовом: «Ну, как вам кажется, прошло?», и потом, потом… Здесь мой разум разрывается на две диаметрально противоположные части. Одна, сотканная из обиды и злости, из глухой боли, которая всё ещё сидит где-то у меня в рёбрах, требует: будь с ним резким, будь с ним безжалостным, скажи, что ты больше ничего к нему не чувствуешь, скажи, что тебя отпустило — раз и навсегда, скажи, что он был прав, разумеется, самый неподходящий объект для влюблённости, Северус Снейп, Мерлина ради… и даже если это будет ложью. Даже если. Разве ты не научился закрывать свой разум? Сделай это, обмани его — хотя бы раз в жизни у тебя должно получиться, — пусть он получит своё за то, что оставил тебя одного. И эта часть детская и злобная, и я её боюсь. Но, быть может, вторая внушает мне даже больший ужас. Она похожа на преданного пса, преданного в обоих смыслах: хозяин ушёл, но пёс продолжает сидеть на улице и скулить, дожидаясь его возвращения. Этой части плевать на то, что Снейп сказал и сделал; она уверена — он не поступил бы так, не будь у него весомых причин; ей не хочется лгать, и смеяться, и дерзить, и делать вид, что он больше ей не нужен. Она, эта чудовищно сильная часть меня, ещё таит в себе воспоминания о его белом лице, некрасивом и вместе с тем привлекательном на каком-то инстинктивном, почти животном уровне; она, эта моя безжалостная подруга, знает, что, если взять Снейпа за руку, под подушечками окажутся грубые мозоли и намертво въевшиеся в кожу пятна, а если попросить его расстегнуть высокий воротник, то станет заметен шрам, оставленный ему Нагини; и ей хочется повторить этот шрам кончиками пальцев, губами, всем телом, исступленно, как молятся и проклинают. Меня не отпускает, вот в чём дело. Честное слово, я думал, что это пройдёт. Я почему-то был уверен, что… что сумею избавиться от него хотя бы в своей голове. Но он, Снейп, упорно не хочет оттуда выбираться — и даже проникает в мои сны, по большей части ещё состоящие из кошмаров. Там, в этих сновидениях, Снейп то становится моим спасителем, в последний момент хватающим меня за руку, когда земля под моими ногами крошится и раскалывается на куски, то превращается в чудовище, преследующее меня по бесконечным тёмным лабиринтам — и у этого монстра торопливый шаг, тяжёлое дыхание и ледяной голос: «Поттер, ты жалок». Эти — последние — сны вынуждают меня просыпаться как по щелчку, с бешено колотящимся сердцем и ещё (Мерлина ради, какой позор) мокрыми щеками, и заснуть после них нельзя, поэтому некоторые ночи я провожу на кухне, в одиночестве, завернувшись в плед и заварив себе чай, и мой уставший воспалённый взгляд фиксируется на одном месте — соседнем стуле, где Снейп так часто сидел, — и всё во мне начинает пульсировать и тянуть, как повреждённое сухожилие. Я пытаюсь выбираться из колодца, и по большей части у меня это выходит, но гладкая каменная кладка стен, в которой я с переменным успехом ищу выступы, за которые можно было бы ухватиться, то и дело норовит выскользнуть из окровавленных пальцев. Я боюсь возвращаться на дно, но там, на дне, среди всех моих страхов и всех моих сомнений прячутся ещё и воспоминания — страшные и сладкие, запретные, заставляющие меня сперва улыбнуться, а после — скорчиться от боли, прекрасные воспоминания о том, чего у меня больше нет, дыши, Гарри, ну разве вы не знаете, профессор, что под водой дышать нельзя? Это почти сводит меня с ума.

***

— Каким вы себя сейчас чувствуете, Гарри? — спрашивает Джоди в четвёртую нашу встречу; сегодня она кажется особенно весёлой и постоянно улыбается. — Попытайтесь описать мне своё внутреннее самоощущение в сопоставлении с двумя условными временными отрезками: с тем, как вы себя чувствовали до всего этого депрессивного эпизода, и с тем, каково вам было в его самый тяжёлый период. И я что-то рассказываю ей про то, что вроде бы обретаю почву под ногами, но всё ещё чувствую себя потерянным, и слабым, и… — Одиноким, — повторяет Джоди с пониманием; удивлённой она не кажется. Медленно кивает. И начинает осторожно: — Гарри, Северус упомянул, — я вздрагиваю: это имя обжигает мои лёгкие, как морозный воздух Сибири, — о том, что ваше состояние характеризуется острым желанием абстрагироваться ото всех, кто связан с вашим прошлым и близко с вами знаком. Поэтому я раньше не затрагивала эту тему. И всё же… вам не кажется, что пришло время воссоединения с друзьями? По крайней мере, с теми из них, в ком вы уверены и кто, как вы знаете, способен поддержать вас без упрёков и лишних расспросов. Смотрю на неё, больно закусив губу. Мне хочется сказать, что я не готов, что ещё слишком рано, что, в самом деле, хватит обсуждать меня со Снейпом… Но потом я вспоминаю о Гермионе — с уже знакомой волной стыда и тоски. И думаю: Мордред, неужели мне не хватит духу встретиться со своей лучшей подругой? С ней, ни в одном письме не упрекнувшей и не поторопившей меня? Разве таким другом мне хочется для неё быть? Я поднимаю глаза на Джоди. Она улыбается, как будто уже знает, что я отвечу. Письмо Гермионе я отправляю тем же вечером. И ещё — впервые за долгие недели моего добровольного заключения в этой маггловской квартирке — снимаю защитные чары. Конечно, для Снейпа, думаю я с болезненной усмешкой, никогда не составляло труда отыскать в них лазейку или даже взломать, как замок, но Гермиона… Гермиона придёт сюда впервые. Это будоражащая и самую малость нервирующая мысль. Мы договариваемся встретиться на следующий же день, в субботу: у меня нет занятий в университете, Гермиона, судя по её торопливому ответному письму, тоже свободна. Время назначаем на десять утра. В девять тридцать я уже сижу в кресле перед камином, отчаянно сражаясь с собой. Нетерпение и опаска, тоска и страх — всё это мешается во мне в пугающий коктейль, и я то порываюсь встать, и закрыть каминную сеть, и написать Гермионе, что я всё-таки ещё не готов, то прихожу из-за этого в ярость и отчаянно думаю про себя: во имя Мерлина, Гарри, достаточно уже быть малодушным и эгоистичным! И ещё: Снейпу понравилось бы решение встретиться с ней. Снейп сказал бы, что я наконец-то вылезаю из своей раковины и заново социализируюсь. И что если я продолжу размазывать сопли и жалеть себя, то у меня никогда не выйдет перешагнуть эту ступень, отделяющую меня от следующего уровня. Чувствую себя персонажем игры, дошедшим до финального босса. Я вяло улыбаюсь в ответ на эту мысль, когда камин мой вспыхивает зелёными росчерками и оттуда вышагивает на мой ковёр… Миона. Знакомая и незнакомая одновременно. Вскакиваю на ноги. Я будто совсем забыл, как она выглядит; у меня из головы вылетели эта густая грива волос, эти умные тёплые глаза, этот невысокий тонкий силуэт, по которому нельзя, невозможно вообразить, сколько там, у Гермионы внутри, прячется силы… Несколько секунд мы смотрим друг на друга, узнавая и не узнавая. А потом… Я не знаю, кто делает первый шаг, больше похожий на отчаянный рывок; кому принадлежит эта спонтанная, рискованная, способная всё разрушить идея; но Гермиона как-то разом оказывается в моих объятиях, тёплая и привычная, ниже меня на полголовы, и утыкается лицом в мою грудь, и гладит мою спину дрожащими ладонями, и всхлипывает, Мерлин великий. — Миона… — сиплю я, с ужасом осознавая, что у меня самого в горле ком. — Миона, милая, ну что ты… Глажу её по волосам, путаясь пальцами в непослушных кудрях, обнимаю — так крепко, как только могу. И шепчу, впервые осознавая это в полной мере: — Мне тебя не хватало. Она издаёт сдавленный смешок и чуть отстраняется, чтобы вытереть мокрое лицо: по-детски, кулаком. Потом выдыхает: — Мне тебя тоже. Мерлин, Гарри, я так скучала… Я думал, что первая наша встреча спустя столько времени окажется неловкой; но неловкости нет, есть только какое-то восторженное, щемящее чувство радости, точно мы оба вернулись из далёкого путешествия и наконец встретились вновь… И теперь, когда Миона суетится у плиты, настаивая на том, что мне следует позавтракать, я не могу отыскать в себе того страха, который преследовал меня раньше. В самом деле, чего я боялся? Как я мог так долго избегать встречи с ней? — Не смей себя в этом винить, — строго заявляет Гермиона, ставя передо мной тарелку с яичницей, когда я произношу последнюю фразу вслух. — Гарри, я счастлива видеть, что тебе стало настолько лучше! Это огромный прогресс! Но не суди свои прошлые поступки и мысли нынешними мерками: по статистике, люди, переживающие депрессию, в семидесяти восьми процентах случаев… — Умоляю, только без лекций, — смеюсь я, и Гермиона улыбается в ответ, и глаза у неё живые и тёплые, почти янтарные, я чувствую себя дома. — Ну, — деловито говорит она, когда мы переходим к чаю с тортом, — расскажешь мне всё-всё-всё? В письмах ты наверняка и половины не упоминал. Это правда, думаю я, замерев с ложкой у рта, ни в одном моём письме я не говорил тебе о том, что тронулся умом и умудрился влюбиться в Северуса Снейпа. Этот факт, который я для себя уже принял и пережил, но который продолжает подспудно беспокоить меня где-то глубоко внутри, кажется мне почти неприличным, возмутительным, вызывающим; о таком не рассказывают, не вот так — во время чаепития, в первую за долгое время встречу. О таком молчат до последнего, потому что… как можно понять подобное? Понял ли бы я? Лучше молчать. Лучше сменить тему, пока мы не коснулись этого опасного участка истории — момента, в который Северус Снейп впервые очутился в моей комнате. — Кстати, надеюсь, ты на меня не злишься, — говорит Гермиона, точно подслушав мои мысли, — за то, что я попросила профессора Снейпа… Гарри, я была в отчаянии и не знала, что с тобой происходит. К тому же, он ведь действительно тебе помог! Ты не обижаешься, правда? — Конечно, нет, — выдыхаю я почти ровно, как будто моё сердце не замерло дрожащей бабочкой в горле. — Он и правда… очень многое для меня сделал. Вот так. Отлично. «Очень многое для меня сделал» — какая обтекаемая невинная формулировка для того, чтобы описать то, как он грел мои ладони, спасал меня от бразильской фауны, приказывал мне дышать самым непристойно взволнованным тоном… и как оставил меня, как сказал, что «это» пройдёт, что я разочаруюсь, что я просто глупый мальчишка, уцепившийся в своей депрессии за единственного человека, оказавшегося у него под рукой. Я думаю о том, что ни за что не расскажу об этом Гермионе. Поэтому нет ничего удивительного в том, что каким-то мистическим образом я выкладываю ей всё как на духу. Выкладываю — и застываю соляным столбом, внутренне опасаясь, что она скорчит гримасу отвращения, что она воскликнет: «Я всё понимаю, Гарри, но Снейп?!», что вместе с её реакцией из моей тесной кухоньки испарится вся та домашняя, близкая, родная атмосфера, которая воцарилась здесь с её приходом… Гермиона ничего подобного не говорит, и взгляд у неё, хотя и становится чуточку удивлённым, по-прежнему тёплый. — Потрясающе… — бормочет она себе под нос, и «потрясающе» — последнее слово, которое я ожидал сейчас услышать. — Как всё-таки причудливо иногда распоряжается судьба… Но, Гарри, наверное, в этом нет ничего удивительного. Вы с профессором никогда не были равнодушны друг к другу. — Это ты о моментах, когда он швырялся в меня банками с тараканами, а я мечтал о его скоропостижной кончине? — уточняю я. Секунду мы с Гермионой переглядываемся, а потом… Взрываемся смехом. И вместе с этим приступом веселья, который нам удаётся победить лишь добрые пять минут спустя, во мне словно наконец-то разжимается тугая пружина, и лишь теперь я понимаю, какое напряжение царило у меня внутри всё это долгое время. Гермиона поняла. Гермиона, быть может, поняла даже много больше того, на что мне хватило красноречия, чтобы рассказать ей — глаза у неё теперь задумчивые, и всё же из них ни на секунду не пропадает то выражение заботы и тепла, которое я так люблю в ней. Мне вдруг вспоминается, кстати и некстати одновременно: «Люди, которым вы близки и дороги, любили бы вас любым». Дракклы меня раздери, думаю я, дракклы меня раздери, миссис Шелтон. — Что ты теперь собираешься делать? — спрашивает Гермиона, когда мы приканчиваем чай и — как-то незаметно — торт. Я растерянно морщусь и медленно начинаю: — Ну, в магический мир я пока что не вернусь, а вот университет… — Да нет же! — перебивает меня Миона почти с нетерпением; глаза у неё блестят, а на лице — выражение несколько пугающего меня энтузиазма. — Со Снейпом. Что ты будешь делать с профессором, Гарри? — А… — я теряюсь. Это почти болезненный укол: его упоминание. Не знаю, избавлюсь ли от того ощущения, которое это неизменно приносит с собой — отчаяния вперемешку с больной тоскливой жаждой. Пожимаю плечами. Отвечаю — медленно и хрипло, точно голос у меня враз сел: — Да… ничего. Что я могу сделать? Он ясно дал мне понять, как относится к тому, что я к нему… я не собираюсь быть для него обузой и долгом, понимаешь, Миона? Он просто помог мне. Просто не смог справиться с условным рефлексом вытаскивать Гарри Поттера из очередной ямы. Это ничего не… за этим ничего не стояло. И, когда я произношу это, тысячи мелких иголок атакуют мою грудь. Гермиона приподнимает бровь. И медленно уточняет: — Значит, все действия и слова профессора, абсолютно все, были целиком и полностью в рамках его излюбленного стиля поведения? Он держал дистанцию, да, Гарри? Он ясно давал тебе понять, что вас по-прежнему разделяет огромная пропасть? Я хочу кивнуть. Я хочу согласиться. Я хочу сказать, что всё было именно так, что Северус Снейп ни словом, ни взглядом не намекнул мне на свой ко мне интерес. Но в голове у меня — сцена в Бразилии, и чужое загнанное дыхание мне в макушку, и рука поперёк моей груди, и почти осязаемая взволнованная дрожь этого всегда спокойного голоса. Гермиона улыбается. Взгляд у неё, честное слово, лукавый. — Вот и я о том же, — мягко сообщает мне она. — Гарри, я думаю, вы не выяснили всего до конца. Вам нужно поговорить. — Нет! — мне становится страшно и сладко от одной мысли об этом; я презираю себя за первое и ненавижу за второе. — Нет, Гермиона, ты не понимаешь, я не могу… — Мне кажется, это ты не понимаешь, Гарри, — тут же отвечает она. — Если профессор и правда выразился так, как это передал ты… он всего лишь не хотел быть для тебя, скажем так, якорем. Нет ничего более ужасного, чем осознать, что человек зависим от тебя не по своей воле, но из-за того, что у него не было других вариантов, из-за реакции своей психики, которая отчаянно ищет точку опоры. Кому захочется остаться рядом с тем, кто цепляется за тебя лишь пока не выбрался из эмоциональной ямы? Только представь, что может произойти, когда этому человеку станет легче… Я открываю рот. И закрываю. Никогда не думал об этом в подобном ключе. Гермиона кивает, будто соглашаясь с этой не высказанной вслух фразой, и мягко добавляет: — Но тебе уже гораздо лучше, ты справляешься, ты нашёл нечто интересное, нечто, чем ты горишь — и это нечто никак не связано со Снейпом, а значит, он перестаёт быть твоей единственной фикцией, твоей зацикленностью, если угодно. И при всём при этом, когда я произношу его фамилию, твой взгляд, Гарри, становится таким… Что-то во мне бьётся и мечется, как птица в клетке. — Каким? — спрашиваю я почти с вызовом. Гермиона смотрит на меня испуганно, должно быть, решив, что я рассердился, но всё же отвечает: — Это сложно описать одним словом, слишком много всего, я как будто… Гарри, у тебя глаза чуточку ярче становятся, как когда ты говоришь о сеансах с миссис Шелтон или о занятиях в университете. Но ещё твой взгляд, он… очень тоскливый. Ты скучаешь по нему, не вздумай отрицать, это очевидно для любого, кто может сложить два плюс два. Пожимаю плечами — и лгу, через силу, сквозь спазм: — Это всё ещё может пройти. Тут же добавляю с неожиданной болезненной горечью: — Он ведь на это рассчитывает. — Нет, Гарри, — Гермиона качает головой, — если я хоть что-нибудь понимаю в происходящем, он этого боится. Я смотрю на неё молча, не в силах вымолвить ни слова, беспомощный и слабый, как новорождённый щенок; мне кажется, ещё немного, и я захлебнусь в колодезной воде, но — странное дело — во рту моём нет привкуса ила и песка. — Хотя бы обдумай эту возможность, — просит меня Гермиона, аккуратно сжав мою руку. — Если ты не готов к этому сейчас, ничего страшного, времени у тебя много; просто, Гарри… Иногда приходится рискнуть и сделать шаг в пропасть. Тебе ли не знать? Улыбка у неё ободряющая и вместе с тем хитрая, будто она точно знает, что теперь произойдёт. И, наверное, я чудовищно предсказуем и нелеп в этой своей наивной манере верить во всё, что говорят значимые и авторитетные для меня люди — Снейп, Миона, Джоди, — но много позже, когда Гермиона уже уходит, спустя долгие минуты размышлений и внутренней борьбы я всё-таки… Решаюсь. Летучий Порох взрывается вокруг меня россыпью зелёного песка, когда я чётко произношу: — Хогвартс, кабинет профессора Снейпа.