Иллирианка

POV ALEX

Дыши, Алекс. Дыши и шагай, черт тебя дери.       Только я продолжала стоять. Смотреть на треклятый сад, что окружал этот дом. Сад? Нет. Это было поистине произведение искусства. Столько цветов и оттенков. Столько невероятно сладких и насыщенных ароматов. Каждый дюйм, каждый кусочек и уголок — пел. Земля урчала от удовольствия. Мне даже показалось, что она возносит некие молитвы, слова благодарности и пожелания. Для кого они были предназначены? Не знаю. Хотелось, так отчаянно, так необходимо, хотелось дотронуться. Пройтись между деревьями, кустами, улыбнуться. Хотелось стать луной, что освещала этот кусочек рая. Звездой в небе, что бросала свет и создавала волшебное мерцание. Хотелось. Хотелось стать фейским огоньком, но… — Входить собираешься?       Тело предательски вздрогнуло. Сердце пропустило удар, и, кажется, мой рот издал какой-то странный звук. Стон удивления? Разочарования? Смущения? Ветер рассмеялся мне на ухо. Я резко обернулась. Хлопнули крылья, руки потянулись к бедрам, но… Точно, безоружна. Полностью. Голая и будь что будет. Ладони проехались по штанам, сжав воздух. Это не укрылось от взгляда незнакомки. На секунду, только на секунду, мне показалось, что в её серо-голубых ярко вспыхнуло понимание и сразу погасло. Яркая радужка искрилась, переливалась, как если бы со мной играли волны моря в теплый весенний вечер. Так выглядело небо в белые ночи.       Девушка слегка наклонила голову. Её волосы разметались по плечам, спине, груди. Красивая. В этом простом, бежевом платье, что обтекал её силуэт. Нежная. Хоть и на её ногах, как и моих, красовались грубые иллирианские ботинки. Никаких украшений, кроме кольца на пальце и диадемы. Звездопад на макушке. Я приклеилась глазами к кольцу и её рукам. Мама не соврала, они и впрямь были «близнецами». Абсолютно идентичными. Серебренное, с россыпью драгоценных камешек, только меньше. Аккуратнее. Внутри меня застонала кровь. Сперло дыхание и этот ком в горле — вечные предвестники моих кошмаров. Нос защипало. Не плачь. Не плачь. Не плачь. Не смей.       Слёзы покатились по щекам, тихо, безмолвно, скользя к подбородку. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Тело отяжелело, словно кто-то пустил по венам свинец. Сапоги приросли к земле. Клянусь, крылья хотели унести меня отсюда — самовольно. Повинуясь инстинкту. Повинуясь боли и чувству самосохранения. Распадалась. Моя чёртова душа распадалась каждую проклятую Котлом минуту. Она хотела истлеть, как безжалостно подожженная бумажка. Разлететься пеплом и стать вечностью. Слиться с нею. Чтобы больше никогда не болеть, чтобы больше никогда не страдать, чтобы больше никогда не чувствовать.       Кто-то вежливо постучал во врата моего сознания. Костяшками. Тук-тук-тук. Ласкаво провёл по переплету узоров, подцепил и подергал замки. Поразительно. Со мной заигрывали. В открытую, словно отказа и быть не могло. Это было интересно. Я улыбнулась. Она ответила тем же. Снова стук, легонький, но настойчивый. Эта удивительная девушка дерзко усмехалась, приглашая «поиграть». «Входить собираешься»? Всё тот же вопрос. Я моргнула и замерла.       Перед внутренним взором образовалась дверь. Дверь из огня, воды и льда. Дверь из тьмы, ночи, дня и зари. Дверь из начала и конца. Удивительная. Волшебная. Таинственная. И настолько откровенная, что впору рассмеяться. Горько и с хрипом. Поступал ли со мной кто-то так? Настолько честно, что даже нагло. Конечно нет. Всегда только уловки, только ловушки, капканы и планы. Кулаки и магия. Кровь и… Мне не нужно было время, чтобы «подумать». Взвесить все «за» и «против». Нет, в этом я не нуждалась. Аромат, что исходил от той записки, от клочка пергамента, что, возможно дал мне очередной шанс, крошечную надежду — она его обладательница. Девушка удивилась.       Перед нею образовались древние, тяжелые врата из чёрного метала. Из изогнутого материала, похожего на крылья. Иллирианские. Вернее их миниатюрная версия. Без ручек. Без скважин, куда бы подошли ключи. Ничего красивого и изящного. Абсолютная простота, но… Она услышала, как завертелись шестеренки, в движение пришли старинные механизмы, заставляя отвориться старые замки.       Я не знала, что показать ей. Не знала, как достойно ответить на столь ценную, столь дорогую и бескорыстную искренность. Поэтому, сначала она увидела мой дом. В нём было так много огромных окнов и широких подоконников. В нём был камин. В нём был балкон, что служил для меня взлётной полосой. В нём были цветы. Много цветов. И запах свежеиспеченного хлеба. Я показала ей картинки на стенах. Моих братьев. Нелепые совершенно, нарисованные карандашами тяп-ляп, но мы их любили. Они висели везде и повсюду. На каждом повороте, на стене, на тумбочке и полке. И так весь первый этаж.       Показала кухню и огромный, круглый стол. Показала стулья — все в разнобой. Каждый индивидуальный. Мы так любили собираться там. Сидеть. Пить обжигающий чай. Говорить и спорить до хрипоты. И это я тоже показала. Я показала своих шумных, бойких братьев. Показала, как они прыгали на мне по утрам, заставляя просыпаться. Показала, как они висли на руках-ногах, умоляя полетать с ними. Показала их искрящиеся карие глаза, показала детские, ещё неискушенные лица, показала счастливые улыбки. Показала их смех.       Я показала ей своего отца. Свой тыл, свою защиту. Своего героя, своего идола. Свою твердыню, свою неприступную крепость. Он был огромным. Гордым. Воинственным. Неистовым. Всегда. С внушительным разворотом плеч. С размахом крыл, что не нуждались в словах. С загадкой и обещанием в глазах. С упрямым подбородком и волевым росчерком бровей. Люциус — мой отец, был настоящим ребёнком неба и гор. Он был истинным Иллирианцем душой и телом. Он был моей тишиной. Моим покоем. Он обнимал и страх сбегал из моих жил. Его запах внушал силу, внушал решение любых проблем. Его сердце билось чётко, громко, разгоняло кровь и неутолимо дарило любовь. Мне. Братьям. Маме. Мама.       Мелькнула картинка. Это была женщина, что тихо напевала на кухне. Женщина, что абсолютно по-детски морщила носик, нарезая лук. Женщина, что вытирала влажные руки о бёдра и закусывала губу, когда задумывалась. Женщина, что умела говорить глазами. Да, её насыщенно-карие могли светиться от неподдельной радости, могли темнеть от всплесков гнева, раскаляться до глубокого алого от ненависти и переливаться ведьминским огнем от коварства. Её кожа светилась изнутри и покрывалась мурашками, стоило отцу поцеловать плечо или пройти мимо, коснувшись бедром. У неё были длинные, иссиня-чёрные волосы. Они струились тяжелыми волнами по шее, плечам, спине до самой поясницы. О, как же мой отец любил эти волосы. Он любил заплетать ей косы, играть с кончиками локонов. У неё были сильные, изящные крылья. Крылья, что учили меня летать. «Малышка моя». У неё был голос, что заставлял меня жить.       Я показала ей, как она передала мне кольцо на восемнадцатилетие. Как она повесила его мне на шею и пообещала рассказать интересную историю из прошлого. Как вытянула клятву зорко его хранить. Показала, свой остров, свой народ. Показала, какими сплоченными и родными мы были. Каждый там принадлежал друг другу. Был связан. Показала тренировки иллирианцев, показала отряды из женщин и мужчин, показала, чем для меня был тот отрывок жизни. Показала то, что всё ещё держит мою душу в теле. А затем щелкнула пальцами.       Она увидела. Серые, свинцовые тучи. Дождь. Раскаты грома и бушевание ветра. Увидела, как из берегов вышли воды, пытаясь защитить своих детей. Увидела, как летели рябиновые стрели. Как вспорола тишину сирена. Видела, как мобилизировались воины. Как выставлялись щиты, как сверкали мечи. Увидела Короля. Увидела последние мгновения моего отца, что прикрыл мать и братьев, что на последнем издыхании шептал «беги».Увидела чудовище, сотворенное мною из глубин тьмы и теней. Увидела, как моя магия треснула и сошла на нет, не удержав защитный полог. Увидела, как Амаранта убила моих братьев, что пытались защитить свой дом. Свою землю. Свою семью. Как я кричала, заглушая рёв собственной матери, увидела, как моё сознание рветься. Увидела, как обстоятельства ломают меня, а потом, как Амаранта добивает. Прощания. Увидела. Я аккуратно вытолкнула её. Вывела, взяв за руку. Подтолкнула к её двери. Закрыла собственную — не прощаясь. Мы вернулись в реальность.       Девушка, что стояла напротив молча плакала. Вокруг неё был густой запах печали вперемешку с состраданием. Капелькой понимания. И никакой жалости. Я возносила благодарность ей за это. Она плакала, глотая соленые слезы. Мои же давно высохли. Я смотрела на себя её глазами и не видела жизни в карих глазах. Два тёмных омута, смотрящие в прошлое. Не видела блеска в черных волосах, не видела свечения кожи. Не видела прямой спины, расправленных плеч и гордых крыльев. Не видела как поднимается и опускается грудная клетка. Чёрт. Дыши же, Александра. Дыши, чёрт бы тебя побрал. Крылья носа затрепетали, в кровь поступил кислород. Внутри стало жжечь.       Я вышла из её сознание прежде, чем она открыла свою душу. Свою историю. Покинула преждевременно, потому что знала. Не вынесу. Не сейчас, когда ребра могут обломаться и проткнуть легкие. — …Фейра. Ветер донес до ушей её робкий шепот. — Что? Не поняла сразу. Прошлое не прекращало меня оглушать. Раз за разом. Это было сродни тюрьме. Клетке, о которую я ломала кости. Ногти, пытаясь выбраться. Мне так хотелось. Снова. Войти в поток жизни, где есть смех. Улыбки. Объятия. Где есть цель. Зацепиться, задержаться. Исцелиться. — Меня зовут Фейра, я — Верховная Правительница двора Ночи. Девушка утирала слезы, как-то резко, быстро, будто кусками отрывала от себя мою боль. Я не винила её за это. Она шла и говорила, пока не оказалась совсем рядом. Вплотную. Мы касались носками сапог. Я разомкнула губы, чтобы представиться, но: — И мне очень приятно, Алекс, — Верховная Правительница двора Ночи улыбнулась мне, так, что внутри вновь все сжалось. Она улыбнулась мне теплом, уютом и забытым чувством «причастности». — Я истинная пара твоего бра… — Ризанда. Перебивать невежливо. Что ж, мне было плевать. — Кровь не всегда предопределяет крепость и прочность уз, Фейра. Их значимость. Он имеет право не называть меня сестрой, а я его — братом и это нормально. Я понимаю, не нужно… Не нужно щадить меня. Верховная Правительница лишь пожала плечами. По-детски. Будто для неё это было не так важно. Несущественно. Будто все, что было «до» — формальность. Будто она готова была принять меня в семью. Называть сестрой. Подругой. Кем угодно. Вот так. Вот такую. Разбитую. Её рука нашла мою ладонь и крепко сжала. Слишком крепко, почти больно. И потянула. К дому, бросив: — Пойдём уже, нас заждались. У меня было дурацкое чувство. Первое: я была уверена, там, за дверью и стенами всё слышали. Знали, что произошло, у самого порога. Второе: после этого, они действительно нас ждали.