Иллирианка

Не больно. И пальцы не дрожат. Мой кулак не сжат до крови, до боли, до знакомых полумесяцев на коже. Что же, наверное, показалось. Ничего не сломалось. Конечно же нет. Я не сводила глаз с вздымающейся груди мальчонки, считая в уме его вдохи и выдохи, как чёртов, пришибленный надзиратель. Как маньяк и как зависимый наркоман. Это не мои тени создали над ним ареал безопасности, как дань памяти моей нескончаемой паранойе. Осязаемый, полупрозрачный, мерцающий защитный барьер. От кого? От каких опасностей? Чёрт, я не знала ответа и не хотела его искать. Это ведь не моё и это не я отпустила контроль, послав всё к черту. Себя к черту. Обезумившая, я смотрела и не могла встать. Не могла оторвать чёртов зад и глаза. Не могла почувствовать себя живой. Не холодной. Шли минуты и часы, а я следила и подмечала мелочи. Очевидные глупости, такие как: тёмные, кудрявые волосы, что непослушными завитками спадали на лоб, брови, глаза. Полосы тонких, совсем неуместных шрамов. Они, будто бы не принадлежали ему, но я не могла стереть их пальцем. Не могла смыть водой рубец на ушке, неровные белые линии вдоль спины и худых бедёр. Просто наблюдать и подмечать: милую негустую россыпь веснушек на скулах, особенные родинки. Вон там, слева, над бровью. Три, абсолютно похожих друг на друга тёмных точки. Обветренные, бледные губы. Выпирающие скулы и впалые щечки. Никакого румянца, никакого здравого веса, лишь кожа и кости. Мне хотелось заорать с силою, чтобы каждый в этом проклятом Мире услышал мой рёв. «Мама» Вот, что он сказал, вот кого звал. Совсем как я, совсем как все дети, что жаждут защиты. Тепла, любви и понимания. Я беззвучно шептала молитвы, вглядываясь в его личико, перебирая тёмные локоны. Видел ли он счастливые дни? Простые вещи? Что-то обыденное, такое как: теплая постель и сытный ужин? Добрую сказку на ночь? Игру, которой обучают родители? Я готова была поспорить на собственные крылья — нет. Тщедушное, исхудавшее детское тельце едва занимало четверть кровати. Животное во мне выло и стенало, желая лишь одного: большой и долгой мести. И я обещала её, когда сжимала его бессознательного в своих тисках. Сначала во снах, потом в реальности. Им не спастись. Им не уйти. В моей памяти будут их предсмертные мольбы и стоны — без всякого сомнения. В ней будет покоиться, словно самое дивное вино смерть каждого, кто причастен к этому. К невинным слезам и мукам детей. Я убью их. Их всех. Без глупости — одержимая. Я сумасшедшая. Я та, кто омыл это юное лицо соленными слезами. Я та, кто кричал во всю мощь легких: «дыши», вливая в его вены собственную жизнь. Я та, кто заставил его легкие раскрыться силой. Я та, что собрала его изнутри магией, не спрашивая ничьего позволения. Не зная наверняка, каково было его желание и не сожалея об этом ни капли. Я та, кто взял его на руки и пронёс через весь проклятый лагерь, чтобы встать перед Девлоном. Я та, кто поклялся вернуться, как воин, чтобы найти всех виновных, та, кто дала обещание жестокой расправы, прежде, чем взмыть в небо. Я забрала едва дышащего ребенка и поднесла его к небесам. Держала пальцы на его пульсе, пока отмывала в горячей воде. В этом болезненном бреде, я очутилась в кресле, глядящей на паренька, как на последний шанс на помилование. Он дышал ровно, лишь иногда хмурясь, я хмурилась, лишь иногда дышав. Я прикрыла глаза, испустив долгий, мучительный выдох. Чёрт. Мне не хватило чайных, ароматных трав, чтобы угомониться. Успокоиться. Я искала выхода и разрядки этой бушующей энергии, ведь она грозилась меня разнести. В маленькие клочья. В то, что даже пеплом назвать язык не повернеться. Это заставило меня поддаться, двигаться, сбежать, прежде, чем произойдет взрыв. С волос ещё стекали ледяные капли воды — я ныряла больше, чем трижды. Не обтерлась, натаскивая на себя одежду и шла босиком. Мне срочно нужна была не одна бутылка вина или… Его глаза. Я остановилась резко, резче, чем следовало. Чёрт, ну конечно же, он стоял у огромного окна в столовой. Конечно, ведь он всё знает, все слышит и всё контролирует. Мне хотелось отчаянно застонать, ударить кулаком по стене, разбить себе голову об дверной косяк, что угодно, но не этого. Не стоять здесь, в одной комнате с ним, мокрой, в смятении, в сомнениях, что выливаются в крупные мурашки по коже. Не подмечать нашу схожесть в дурацких жестах: его голова чуть повернулась — я не улыбнулась, он не кивнул. Ему, как и мне, не нужно было смотреть, чтобы знать, кто стоит за спиной. Мне, как и ему, не хотелось болтать. Шелестят сложенные крылья — вот и весь диалог. И главное, никаких «глаза в глаза». Делаю шаг, его тени следят — вечные цепные псы. С губ срывается саркастичный хмык. Радует, что существует еще большие параноики чем я. Молча шлепаю босыми к столу, молясь всем забытым и не забытым Богам, чтобы бокал и вино появилось сейчас, но… Конечно нет. На гладком дереве вместо красной жидкости появился ароматный ужин. На двоих. Скупо хмыкаю. Я не просила этой заботы, не просила этого внимания. Бесит, бесит, бесит. Чёртов дом с душой, должно быть, просто шутит. Издевается, не иначе. — Мне вина. С собой. Пожалуйста, — почти не морщусь, от разбитого стекла, что олицетворяет мой голос. Почти не кривлюсь, когда два стула медленно, громко и демонстративно отъезжают. Это даже не приглашение, а приказ. Поджимаюсь губы борясь с желанием повторно разбить себе голову о какой-либо угол. Супер. Никакого алкоголя. Никакого расслабления, никакой, чёрт подери, уединенности. Разворачиваюсь прочь. — Сбегаешь? Тихий голос стал неожиданностью и оружием. Вопрос словно вбил в мои ноги гвозди. Почти ощущается боль. Мне понадобилось пару секунд, чтобы не наброситься на мужчину, который просто задал вопрос. Это был не вызов — я уговаривала себя. Это был не он. Вдох-выдох. Ещё пару секунд, чтобы не зачесаться от напряжения под кожей и последние две, чтобы медленно и грациозно повернуться к собеседнику. — Что, прости? Горлу точно не хватает влаги, иначе эту скрипучесть ничем не объяснить. Клянусь, я резала его без ножа, клянусь, мне и самой стало страшно и не по себе. — Сбегаешь, Алекс-андра? Этот лающий звук, что вырывается из моего горла когда-то был смехом, но кажется я разучилась. Это всё равно не мешает мне запрокинуть голову назад и от души притвориться, что у меня есть этот навык. Не задел. Ни его рычащий, глубокий голос, ни равнодушная интонация, ни поступь, бесшумная и безукоризненная. Плавный шаг, плавный присест и вот он удобно устроился за столом, склонив голову набок, наблюдая за мной. В золотистых, притягательных ни капли юмора, ни капли эмоций. Холодный интерес. Прекрасно. Мы снова играем. Стоит его рукам коснуться столовых приборов, как бутылка вина появляется из ниоткуда. Проклятый дом. Игнорируй, девочка. Просто не подавай виду. Не ведись на эту приманку, не будь дурой. Сделай себе одолжение, просто уйди, уйди, чёрт тебя дери, Алекс. Но я осталась. Осталась, чтобы неприлично открыто рассматривать широкие ладони и длинные пальцы, кожу, что была испещрена шрамами. Эти длинные и короткие линии до сих пор снились мне в ужасном кошмаре, до сих пор заставляли вырываться из кровати, чтобы не изгадить рвотой простыни. До сих пор это причиняло мне боль, схожую с той, что осталась после потери семьи. Хоть его руки скрывали хитроумные перчатки, но я помнила наизусть до куда добрался огонь. Он изумленно застыл, я же усмехаюсь, как сука. Запрещенный приём, но и он был рядом, когда мои внутренности вывались наружу. Нечего стесняться. Мне стоило бы опасаться, но я сделала пару шагов и небрежно упала на стул, напротив него. Мы не размыкали глаз и губ, дышали так тихо, что если прислушаться можно уловить свист ветра на стеклянными стенами — идиоты. Мои пальцы слепо нашли вилку и накололи мясо. Я криво улыбнулась, положив кусок яства в свой рот. Жевала медленно и дотошно. Не чувствуя вкуса. И лишь закончив своё маленькое представление, бросаю, как мне хочется верить, холодное: — И как часто это помогает тебе победить, Аз-риэль? Его жестокая ухмылка даёт ответ прежде, чем он глотает и размыкает губы. — Как он? Разрешаю себе хмыкнуть снова. Во рту снова кисло. Мои глаза отцепляются от его золотистых и теперь с преувеличенной заинтересованностью рассматривают тёмные клубы. Тени тянуться ко мне — я наблюдаю. Ожидаю, когда они набросятся, но они будто выжидают. Интригуют. Та единственная, что находиться на моём теле давно умостилось под грудью, на рёбрах, будто моё сердцебиение — её музыка. — Что, сложно контролировать своих мальчиков, а? Не давлюсь вином, когда тени резко взмывают: сначала вверх, а потом назад. К верхушкам его крыльев. Бить по гордости — ещё запрещенный приём, но я никогда не следовала ни правилам, ни законам. Это было нечестно, грязно и грубо, но клянусь Котлом, его голос и аромат, его присутствие и этот проклятый голос — всё это намного хуже. — Осторожнее, Александра. Дружеский совет. Для меня — предупреждение. И эта скромная, острая улыбка — ею можно пытать. Мне хотелось захватить в плен его сознание и узнать всё, о чём думал этот мужчина, узнать, что именно не отражалось в его невероятных золотистых глазах. — Осторожнее, Азриэль. Видит Мать, всё, что когда-то могло откликаться на грешные и запутанные чувства — мертво. Всё, что было глубоко скрыто и было способно чувствовать что-то кроме вечной ненависти и жажды мести, голода битвы — вырвано. Всё, что отвечало за нежность, счастье и хоть что-то светлое — захоронено вместе с тем мужчиной, что срывал мои первые неумелые поцелуи. Моя затравленная и измученная душа болела всегда и этот иллирианец делал хуже. Он сыпал на мои открытые раны нет, не соль, а острый, пряный перец. Он заставлял мышцы сокращаться и гореть в адовом огне. И моё сердце пылало. Едва ли уцелевшее и способное на что-то большее, чем перекачку крови. Оно познало новый вид изнывания: интерес. Интерес к тому, кого учили «не встречать». Кого учили убивать, «убирать» с пути. И это всё будоражило и запутывало. Сбивало с толку. Мне это не нравилось, мне этого не хотелось. — Только подойди, девочка, только подойди. Я уговаривала себя, что это его магический шепот или брошенный вызов, что сыграл на моём честолюбие. А, может, это моя воинская выучка и гордость? Может это древний, забытый инстинкт противостояния? Это огонь, поднесенный к пороху моего характера разжег этот пожар, это было всё, что угодно, но не моё решение. Прежде, чем Певец Теней успел сомкнуть губы, я накинулась на него. Секунды замедлились. На пол полетели стулья, тарелки, столовые приборы, огромный, тяжелый мужчина. В его взгляде мелькнуло удивление, но в следующую секунду он уже стоял на ногах и парировал мои выпады. Взмах руки, встречался его толчком от себя. Он уклонялся от тычков и резких ударов ногой. Мой шаг вперед, его шаг в сторону — чёртов иллирианец вёл меня по кругу, пытаясь приноровиться к ритму движений, но никто не собирался дать ему эту роскошь. Мы вальсировали, как дикие звери. Он защищаясь — я атакуя. Никакой контратаки, никакого наступления. Глухая оборона, будто бы насмешка, будто бы игра и та, слишком легкая. Я сделала шаг назад, зарычав. Будь я проклята, мы же не дети. Следовало остановится, следовало молча уйти, принять правильное решение в который раз, но нет. Очередное «нет» в списке бесконечных ошибок. — Какого чёрта? Мои глаза пожирали его. Почти касались, почти ласкали. Безупречную стойку, бесшумное, тихое и сосредоточенное дыхание. Вот такой вот он: сильные ноги на ширине плеч, напряженные бедра, могучий торс и руки. Руки, защищающие лицо и ребра, что даже не сжаты в кулаки. Он не собирался касаться меня. Вообще. Взмокшее и раскрасневшееся лицо, капельки, что стекали по вискам и те, что терялись в бровях. Глаза, что сейчас казались более живыми, в них лились ручейки раскаленного золота и они говорили о том, что я права. Приоткрытые губы и жилка, что учащенно билась на шее. Прямо там, она звала меня. Во рту скопилась слюна от желания провести языком по этой чёртовой вене. Я замерла. Меня начало мутить и, наверное, я побледнела, ведь Певец Теней на секунду замешкался, прежде, чем начать опускать руки и хмуриться. Пускай. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы выхватить короткий кинжал, с крепления на его бедре. Чтобы толкнуть его с такой силой, чтобы опрокинуть. Чтобы оседлать и обездвижить этого мужчину. Лезвие, поднесенное к этой злосчастной жилке казалось кощунственным — плевать. — Какого чёрта? Он знал, о чём я спрашивал, знал и при этом не шелохнулся. Во взгляде ни капли, ни треклятого грамма страха или настороженности. Я надавила сильнее, первая капелька крови, что стекла по его коже скрутила все мои внутренности в морской узел. Что-то внутри забеспокоилось и заговорило. Что-то во мне начало тянуться к этой царапине с единственной целью: исцелить. Мне хотелось заплакать и засмеяться одновременно — абсурд. — Я не стану бить женщин. — Я воин. Разговаривать сквозь зубы — не лучший вариант, но я боялась расцепить челюсти и завыть. — Не для меня. «Не для меня» — кто-то перещелкнул тумблер в моей больной и воспаленной голове. Я вцепилась рукой в его волосы, а второй ещё сильнее надавила на кожу. Опять кровь, опять душащее желание броситься и исправить собственную оплошность. Эти противоречия высасывали мои силы с феноменальной скоростью. Местью. Я назову это «местью». Мои губы обрушились на его рот жестоко и бескомпромиссно. Я верила, что моё тело вздрогнуло от отвращение к самой себе, а его от отвращение ко мне или ситуации. Верила, что этот импульс, который в мгновение разошелся по моей крови — обман воображения. Верила, что чисто мужской стон, проглоченный мной — галлюцинация и сплетение языков — сон. Пламя, в котором горело моё тело — это пламя предательства, а не желания. Вот, во что я верила. Так было легче, так было проще оправдать то, что я собиралась сделать, оправдать себя. Всё закончилось так, как и началось. Резко. Не знаю, что читалось в моих глазах, но в его я видела, как застывает и опадает животное желание «обладать», видела, как оседает пеплом жар и вместо него приходит тотальный контроль вперемешку с ледяным спокойствием. Я была готова приклонится перед этим жутким мастерством самообладания. — А вот кто ты для меня, Азриэль. Голос был безжизненным и сухим — как и его обладательница. Холодным и лишенным всякого желания «быть». — Всего лишь бастард из побочной ветки, всего лишь один из тысячи тех, кого я встречала на своём пути и кто хотел быть рядом. Быть со мной и во мне. — Я не верила в то, что говорила, не верила ни одной частью моей души. Каждый звук и буква убивали меня, раздирали на куски и я принимала это как собственное наказание. — Может быть, Певец Теней, ты решил, что превосходный воин? Спешу тебя разочаровать, я видала лучше. Поэтому, какие бы мысли не витали в твоей грязнокровной голове, оставь их. Я не посрамлю свою фамилию, род и чрево. — Во рту было кисло, меня вот — вот вывернет, то ли от произнесенных гнусностей, то ли от себя самой, то ли от боли, что разошлась во мне и не утихала. Мне было начхать на все эти правила и условности продиктованными забытыми иллирианцами. Меня растили в пренебрежении этих устоев, в меня вложили равнодушие к ним. — Ты для меня — всего лишь убийца, цепной пёс Верховного Правителя двора Ночи, а теперь, подумай, кто я для тебя. Сил, чтобы уйти на своих двоих не хватило бы — знала это. Переброс было лучшим решением и прямо туда, куда мне место, к сортиру. Очень вовремя. Меня рвало ничем, толчками то длинными, то короткими, меня рвало солёными слезами и болью, что никогда не покидало внутренних стен моего естества. Становилось иногда легче терпеть её, а иногда, как сейчас, она размазывала меня по стене тонким слоем. Я уверяла себя, что так правильно, что никто из внутреннего круга Ризанда не заслужил якшаться с такой, как я. Никто из них не заслужил такую ужасную ошибку, как Александра Северная. У этих людей было достаточно проблем и они, чёрт меня дери, заслужили счастье. Семью. Спокойствие. Любви, а не вечного состязания. Воплощения своих мечт, а не прогулку в ад. Я, как проклятый предмет, всегда приносила неудачу. И всё же, зачем я залечила ту рану? Котёл, зачем? Одежда слетела с тела ненужными тряпками. Холодная вода смывала ощущения того мимолетного тепла, что подарило мне его тело. Вкус поцелуя не стертого рвотой. Капля пролитой крови Азриэля — вот как мало мне нужно было, чтобы уничтожить всё, что было рядом. Смятение и горечь в его глазах, стала бы причиной для войны моими руками. Я бы кулаками выбыла жизнь из тел тех, кто причинил бы ему вред. След от его поцелуя тянулся глубже, чем инстинкт тела. Я слышала о таком, я видела это, жила с этим и не была дурой. Истинная связь всегда проявляется весьма четко, как звон колоколов, как сигнал к действию, как самый яркий сигнал. Мы с Каином ждали этого многие года, эту связь, но были готовы жить и без неё. Мы любили и уважали друг-друга, чтили то, что у нас было — этого было достаточно. Нас с Азриэлем и вовсе нет. Не о чём сожалеть, не о чем горевать? Так почему я снова разбита?