Где засыпает полынь

Очаг догорал горстью краснеющих углей, ярко светящихся в полумраке, и отбрасывал на стены длинные желтые тени. Комнату затапливал едкий ольховый дым, а окна покрывались пепельно-серым налетом, съедающим лунный свет. Было тепло и тихо, почти уютно, и Сюэ Ян сонно выдохнул, укладываясь на вытянутые вдоль стола руки. Сухое дерево под его щекой скрипнуло и коснулось кожи приятным холодом, а рыжие всполохи огня заскакали по пальцам игривым светом. Они переливались глубоким янтарем и складывались в бесформенные фигуры, оплетающие ладони. Сюэ Ян смотрел на них долгим скучающим взглядом, едва поднимая ресницы, и в глубине его радужки зажигались и гасли сотни медовых вспышек. — Уснуть что ли за столом удумал, докука? — А-Цин, стукнув по лавке своей деревянной тростью, прижала колени к груди и громко запричитала, — тебя даочжан только об одном попросил, за очагом присмотреть, а ты и этого сделать нормально не можешь. Каков же лодырь! Если так сильно устал сидеть в тепле да яблоки грызть, ступай в кровать, поспи, я и сама справлюсь! Она громко фыркнула, раздраженно взмахнув руками, и едва не свалилась с лавочки, однако вовремя успела схватиться пальцами за ее край и вновь подтянуть колени к груди. — Смотри не переломай себе ноги, Слепышка, а то как мне потом даочжана успокаивать, — ответил Сюэ Ян, продолжая наблюдать за игрой света на кончиках своих пальцев, — и спать меня укладывать не нужно. Сам справлюсь, если захочется. Он потянулся, складывая руки, и устроился щекой на сгибе локтя. В тепле его тело стало совсем ленивым и мягким, а кости, казалось, таяли, разливаясь по нутру желтым топленым воском. Хотелось позволить векам окончательно опуститься, закрыв глаза, и окунуться в бесшумный сон, однако было нельзя. Синчэнь ушел за травами после полудня, обещая вернуться к вечеру, и оставил на Сюэ Яне очаг да нахохлившуюся Слепышку. И если с первым все было довольно просто, то вторая свернулась в клубок на лавочке и ежеминутно вскидывала голову, грозясь вцепиться в шею своими маленькими белыми зубками. Она бранилась и дергалась, стоило Сюэ Яну подбросить в огонь пару сухих поленьев, а ее волосы едва не вставали дыбом, падая на лицо. Глупая слепая девчонка, она ведь понятия не имела, на кого пыталась рычать. Сюэ Ян хмыкнул, отрывая взгляд от игры света на своих пальцах, и лениво скользнул им по погруженной в вечернюю полутьму комнате. А-Цин сидела у дальней стены, уткнувшись подбородком в колени, и скребла пальцем дубовую лавку. У ее ног стояли темные глиняные горшки и небольшой деревянный ящик, а с невысокого потолка свисали пучки засушенных трав. Чуть правее располагался полный красных углей очаг, а рядом на полу были выложены дрова. Пахло моченой хвоей. Дым от огня медленно заполнял комнату, и его терпкий вкус ощущался смолой во рту. Облизнувшись, Сюэ Ян почувствовал крепкую горечь на кончике языка. Он вновь взглянул на стоящий у лавочки ящик. Тот был низким и крепким, сделанным из светлых ивовых досок, а его дно выстилал ковер из пышных, чуть пожелтевших трав. Где-то там же лежали кусочки подсохшей оранжевой тыквы и несколько одуванчиков, закрутившихся тонкими лепестками к центру. По деревянным стенкам ползали длинные тени, а в углы забивалась пушистая серая пыль. Это был лишь небольшой и аккуратный ящик, что чуть больше одной луны стоял возле старой лавки. Он немного косился влево, а тонкие доски пахли древесным мхом. В нем копошился пузатый зеленый кузнечик со сломанной лапкой, и Синчэнь каждый вечер приносил ему с поля свежие мягкие травы. — Интересно, почему даочжан так долго, — пробормотала под нос А-Цин и отвернулась от огня, — бросил тебя на мою шею и ушел. А если ты вдруг взбесишься и набросишься на меня с мечом? Что тогда делать будем? — Искать тебе место на кладбище, — ответил, не думая, Сюэ Ян и широко зевнул. А-Цин возмущенно вздохнула, надув щеки, и снова стукнула тростью по лавочке. Удар вышел громким и неприятным. Сюэ Ян поморщился, на мгновение прикрыв глаза, и уткнулся носом в изгиб локтя. Под опущенными веками закружились светлые пятна. Ему так хотелось спать, но ворох шумных мыслей, окутавших голову, не позволял расслабиться. Чертовый кусок дерева возле лавочки. Кузнечик не умер в тот день. Он не умер ни на следующий, ни когда их минул уже третий десяток. Только жил в сделанном Синчэнем ящике и иногда забавно шевелил лапками. У него были смешные подвижные усики и большие сетчатые глаза, а еще сложенные на спинке полупрозрачные крылья. А-Цин нравилось тыкать в них пальцем, не понимая, почему странное насекомое просто не улетит, а Синчэню нравилось осторожно убирать ее руки из ящика и класть на травяной ковер кусочек сахарной тыквы. Его кожа пахла медом и луговыми цветами. Кузнечик вопросительно склонял голову и тыкал лапкой в лежащий рядом клеверный лист — он был лишь глупой зеленой букашкой и не понимал, для чего ему нужен клевер. Он вообще мало что понимал. Однако Сяо Синчэнь отчего-то мягко любил это непонятливое глазастое создание и всегда с особой осторожностью подавал ему свои тонкие белые пальцы, позволяя забираться на центр ладони и щекотать лапками кожу. Невесомо оглаживал хрупкие светлые крылья и улыбался, когда они коротко вздрагивали, коснувшись его рук. Кузнечик шевелил усиками, сжимая в крепких зеленых челюстях дольку сахарной тыквы, и доверчиво льнул к заботливым ласкам, позволяя гладить свою спинку подушечками пальцев. Синчэнь в такие минуты лишь улыбался и медленно, почти взволнованно выдыхал. Странно было на это смотреть. Но Сюэ Ян ни разу не отвел взгляд. Внезапно что-то тихо скрипнуло, и комнату наполнил запах вечерней свежести. Глотнув прохладного воздуха, очаг жарко вспыхнул и тут же затих, принимаясь дальше дожевывать красные угли. Нужно было подбросить в него еще пару небольших поленьев, чтобы не погасить, однако Сюэ Яну совершенно не хотелось разгонять окутавшую голову сонливость и напрягать залитые воском кости. За столом было тепло и комфортно, а толстое дерево все еще убаюкивающе поскрипывало под щекой. На секунду Сюэ Яну даже показалось, что если он сейчас встанет, то непременно рухнет и расшибет колени о половицы. И как потом бегать на проклятый рынок? Поэтому он лишь приподнял взгляд и тихо выдохнул, ощущая привычный мороз на кончиках своих пальцев. — Вернулся, даочжан. В Похоронном доме запахло травами. Сяо Синчэнь, осторожно прикрыв за собой тяжелую деревянную дверь, остановился в пороге и чуть повел головой. Его волосы, влажные от вечерней сырости, упали на лицо несколькими темными прядями и коснулись губ. Длинные тени, отбрасываемые рыжим костром, скользули по белым щекам, на которых Сюэ Ян успел рассмотреть пару тяжелых капель — должно быть, это собравшаяся в волосах влага покатилась вниз, оставляя на коже длинные мокрые полосы. Она добралась до подбородка и, затерявшись в чертах лица, растворилась где-то на тонкой шее. Или просто слилась с ней в один поток. — Даочжан, — воскликнула А-Цин, спрыгивая с лавочки, — почему ты так долго? Этот паршивец так надоел мне своими шутками, кто бы знал! Не оставляй меня больше с ним, иначе я точно не выдержу и стукну его палкой по голове! Она подбежала к Синчэню, по привычке хватая его за рукав одежд, и что-то быстро защебетала. Ее речь была яркой и бурной, она кипела, горела, пенилась и почти зажигала воздух. Лицо, никогда не знающие спокойствия, сложилось в какую-то до жути смешную гримасу, а белесые глаза сверкнули неисчерпаемым возбуждением. Ну сколько же жизни было в этой маленькой шумной девчонке! Сколько страсти! — Я ведь просил тебя не ругаться с ним, — произнес мягко Сяо Синчэнь, и его ладонь опустилась на чужую голову, бережно перебирая волосы, — мы должны быть добрее друг к другу, если хотим жить счастливо. А-Цин, заметно успокоившаяся под прикосновениями прохладных пальцев к своим волосам, ничего не ответила и замерла, наслаждаясь подаренной лаской. Изгибы ее лица заметно смягчились, а ресницы перестали подрагивать. Даже дыхание стало чище. Синчэнь, сжимающий в свободной руке корзину влажных уснувших трав, коротко улыбнулся. Его прохладные пальцы неспеша перебирали густые темные пряди и иногда опускались на лоб, мягко касаясь кожи. А-Цин закрыла глаза и сильнее прижалась к его одеждам — ей нравилась эта забота и осторожность, с которой Синчэнь касался ее волос. Было в этом что-то личное и домашнее. Сюэ Ян, наблюдавший за замершими в пороге слепцами, нарочито громко цокнул языком и выпрямил согнутую в локте руку. — Постеснялась бы так цепляться к взрослому мужчине, Слепышка, — произнес он, наблюдая за мерными движениями длинных пальцев в чужих волосах, — все-таки люди разные бывают, мало ли, какие разговоры потом пойдут. И, довольно улыбнувшись, он вновь отвернулся к огню. — Да что ты такое несешь, бесстыдник! Ярко вспыхнув, А-Цин вывернулась из рук Синчэня и отступила на пару шагов назад. Ее глаза смешно забегали по сторонам, а губы задрожали, словно их сковало тяжелой судорогой. Теперь она снова злилась и была готова наброситься на обидчика в любую желанную ей секунду. До чего похожа на дворовую псину! Сюэ Ян рассмеялся, утыкаясь носом в поверхность стола, и его черные волосы скользнули вниз по плечам, закрывая собой лицо. Медный огненный свет затанцевал в них красивыми длинными бликами, а темные тени коснулись обнаженной шеи. На коже ощутилось приятное покалывающее тепло. — Зато смотри, как резво от даочжана отскочила, — произнес он с весельем и снова прикрыл глаза, потягиваясь на столе, — если бы в твоей голове не было дурных мыслей, так осталась бы стоять на месте, разве нет? Едва не задохнувшись от возмущения, А-Цин сверкнула гневным взглядом, готовясь начать новую перебранку. Однако ее остановил тихий просящий голос. — Ну полно вам, перестаньте, — качнул головой Синчэнь и неспеша прошел вперед, к стоявшей у стены лавочке, — не нужно ссориться перед сном. Он выглядел белой холодной звездой в съеденной мраком комнате. Его тело, гибкое и изящное, двигалось уверенно и легко, а поступь не создавала шума. Грудь мерно вздымалась и опускалась, срывая с губ теплые сладкие выдохи, кожа пахла осокой, а на шее блестели спелые капли тумана. Сяо Синчэнь был светом, его шаги — небесной песней, и не знала доселе земля таких тонких звуков. Остановившись в углу комнаты, он удобнее перехватил пальцами пучок свежих полевых трав и опустился на пол. Его одежды аккуратно легли на пыльные половицы и блеснули светлыми искрами в полумраке. Руки медленно опустились, осторожно ощупывая деревянные доски, и замерли, коснувшись стенки стоявшего подле ног ящика. Раздался глухой щелчок. Кузнечик, словно почувствовав присутствие Сяо Синчэня, выбрался из вороха уже немного подсохших трав и тихо застрекотал. Его усики весело зашевелились, а тонкие серые крылья, сложенные на спинке, приподнялись. Он забрался на лист пушистого лопуха, шурша маленькими ловкими лапками, и закружился в забавном танце. Синчэнь, ласково улыбнувшись, приподнял свои длинные рукава и подал вниз мягкие белые руки. На раскрытой ладони лежала долька спелой сахарной тыквы. Она пахла нектаром и медом, а рыхлая мякоть влажно переливалась в полумраке. Ощутив ее сладкий запах, кузнечик подпрыгнул на месте и ловко забрался на протянутую ладонь, боднув головой подушечку большого пальца. Безмозглое насекомое. Сюэ Ян отвернулся, мазнув кончиками ресниц по спадающим на лицо прядям волос, и раздраженно выдохнул. Он не понимал, почему злился, но горячая ярость продолжала затапливать тело, стоило Синчэню склониться над этим тупым созданием и протянуть ему свои руки, позволив коснуться кожи. Уголки его губ поднимались в несмелой улыбке, а пальцы редко подрагивали, ощущая движения тонких зеленых лапок. И что было в нем забавного? Почему Синчэнь улыбался? — Даочжан, — протянула А-Цин, коротко зевнув, — он же столько не съест, ты только зря стараешься. Сяо Синчэнь, обернувшись на ее голос, только пожал плечами и поправил упавшую на грудь прядь волос. Он не знал, что на это ответить, потому что любил все живое, не думая. Даже не понимая. — Пусть старается, если ему так нравится, — прошептал под нос Сюэ Ян, закрывая глаза, — этот кузнечик все равно очень скоро умрет. — Не нужно так говорить, — ответил ему Синчэнь, поднося сидевшее на ладони насекомое к лицу, — он маленький, но очень сильный. Стоит дать ему яблоко, и он с легкостью прогрызет его своими острыми челюстями. Однако стоит подарить ему немного заботы, и он благодарно пощекочет подушечки пальцев усиками. Он замолчал, словно о чем-то задумавшись, и тепло выдохнул на замершее в его руках насекомое. Кузнечик, почувствовав мягкий воздух, радостно закружился в чужих ладонях и застрекотал серыми крыльями. Ощутив эти нелепые танцы на своей коже, Синчэнь растерянно улыбнулся и мягко провел большим пальцем по зеленой спинке, прося насекомое успокоиться. То и в правду послушно замерло, разглядывая чужое лицо, и дернуло сломанной лапкой. — Он тебя так любит, даочжан, — промолвила А-Цин, наблюдая, как Синчэнь опускает кузнечика обратно в ящик и кладет ему свежие травы, — и совсем не боится. — Вот как? А мне он сейчас шепнул, что любит только тебя. Коротко улыбнувшись, А-Цин качнула головой и отошла к стене, вновь забираясь на лавочку. Ей нравилось видеть, как Синчэнь возится с этим несчастным созданием, хоть она почему-то и пыталась это скрывать. И чего тут было стесняться? Даочжана любил каждый, кому хоть раз улыбнулось счастье услышать его смех, и не было в этом постыдной тайны. Однако А-Цин стеснялась. Она никогда прежде не встречала людей, в чьих ладонях без страха мог стрекотать кузнечик, и это мешало чувства. Возможно, с ней жило настоящее божество? Или звезда с небес? — Расскажи историю, даочжан, — по привычке устраивая голову на коленях и часто моргая, попросила она, — ты же так много путешествовал, у тебя наверняка должны быть интересные истории! — Прошу меня извинить, — печально выдохнул Синчэнь, поднимаясь с пола, — жизнь не успела подарить мне приключений, достойных вашего слуха. Неловко замолчав, А-Цин уткнулась взглядом в грязный пол и шумно выдохнула. Она поняла, что затронула какую-то глубоко личную тему, и теперь почувствовала себя необъяснимо виноватой. Сюэ Ян, до этого молчаливо наблюдавший за двумя слепцами, стукнул пальцами по столу и весело произнес: — Ну раз тебе так хочется сказку на ночь, добрый братец потешит вас одним интересным рассказом! Сверкнув затуманенными глазами из-под падающей на лицо челки, А-Цин громко хмыкнула и крепче обхватила колени руками. — Ты либо говори, либо прекращай языком понапрасну трепать. — А-Цин, — тихо окликнул ее Синчэнь, просяще качнув головой, а после обратился к своему безымянному другу, — мы с радостью послушаем тебя, продолжай. Он аккуратно отряхнул подол одежд, не имея возможности видеть, что тот и без того был чист, и прошел к стоящему в углу комнаты столу. Сюэ Ян, не поднимая головы, проводил каждое его движение настороженным взглядом, прислушиваясь к скрипу половиц под медленными шагами, и крепко сжал зубы. Сразу стало прохладней. Неспеша обойдя стол, Синчэнь присел на край невысокой лавочки, сложив руки на коленях, и чуть опустил голову. Теперь он был напротив Сюэ Яна, и их разделяла лишь пара коротких чи, позволяющих рассмотреть каждый кусочек чужого тела. Странно было сидеть так близко и не пытаться убить. Однако Синчэнь явно не думал о смерти. Его кожа, погруженная в густую тень, казалась блестящей медью, сплетенной в гибкий узор, а скулы отливали белым золотом. Впадины на веках словно стали глубже и шире, подчеркнутые полумраком. Винные губы слегка дрожали. Сюэ Ян посмотрел на них нечитаемым взглядом, и в глубине его радужки вспыхнул огненный звездопад. — Жил в одном далеком-далеком городе ребенок, который очень любил конфеты, — произнес полушепотом он, и его ресницы мягко задрожали в свете рябом огня, — он постоянно смотрел на полные сладостей лавки торговцев и думал: «Вот было бы здорово, если бы кто-то каждый день давал мне хотя бы одну конфету». — Что за глупые желания, — внезапно перебила его А-Цин, поудобнее устраиваясь на лавке, — я бы хотела десять, нет, пятнадцать конфет каждый день! И желательно самых вкусных! Почему он просил лишь одну? Синчэнь, сидящий напротив Сюэ Яна, повернул голову в ее сторону и огорченно выдохнул. — С тебя бы сталось, Слепышка. Но этот ребенок всю жизнь был один и знал, что никто не пожелает давать ему по пятнадцать конфет каждый день, однако, — Сюэ Ян приподнял голову, сдувая с лица несколько распушившихся черных прядей, — один господин однажды подозвал мальчика к себе и пообещал угостить его самым вкусным пирожным взамен на небольшую услугу. — Если этот ребенок поверил ему и согласился, то он был просто ужасно глупым! — А-Цин, — не удержался от замечания Синчэнь, — прошу тебя, перестань. А-Цин, обиженно насупившись, действительно замолчала и вжалась головой в плечи. Ее щеки порозовели, а брови недовольно сошлись на переносице, собрав маленькие морщинки. Она не хотела слушаться, но терпела, боясь никогда больше не почувствовать прикосновений прохладных пальцев к своим волосам. И что в этом было страшного? Поморщив нос, Сюэ Ян продолжил: — Он поверил. Взял из рук господина записку и отнес в указанный дом, после чего был ужасно избит и брошен на улицу, словно блохастая дворняжка, — зубы скрипнули, а челюсти напряглись, — но вместо того, чтобы спрятаться в какой-нибудь канаве или расплакаться, ребенок побежал к господину, пообещавшему угостить его сладким пирожным! Поручение ведь было выполнено! Но вместо угощения он получил еще несколько ударов и гневную брань, полную унижений. Благородный господин, бросив мальчика посреди пыльной улицы, запрыгнул в свою повозку и спокойно уехал, а никому ненужный ребенок остался сидеть в одиночестве посреди дороги и думать, чем заслужил такую несправедливость. Все его тело было в крови и ранах, а кости ныли от боли. И никто не помог ему встать с земли. Закончив говорить, он дернул левой рукой, прижимая ее к груди, и впился в огонь темным поплывшим взглядом. Его дыхание участилось, а на высоком лбу выступил мелкими каплями холодный блестящий пот. Сюэ Ян ненавидел эту историю, но каждый раз повторял ее себе вновь и вновь, чтобы навсегда выжечь в памяти каждую вспышку боли и каждый отчаянный крик. Маленький наивный ребенок не знал, какими лживыми и жестокими бывают люди, повзрослевший Сюэ Ян помнил же об этом лучше всех. Никто не даст тебе ни пятнадцать конфет, ни одну, пока не возьмешь их силой. Никто не залечит раны. — Это действительно грустная история, которая не должна была коснуться ни ребенка, ни кого-то другого, — произнес в повисшей тишине Сяо Синчэнь и склонил голову вниз, опустив свои черные брови, — если бы можно было что-то исправить… — Я бы наплевала этому господину в чай, — выкрикнула А-Цин, вскакивая с места и всплескивая руками, — и в суп! А потом сожгла бы его дом! Разве можно было так поступить с ребенком, ну и злая же тварь, да я бы его! Она топнула ногой, не находя слов для вспыхнувшей в ней злости, и замахала руками. Синчэнь, услышав ее речи, обреченно качнул головой. — А-Цин, запомни, что никогда не стоит отвечать на зло еще одним злом, — мягко произнес он, оборачиваясь на создаваемый ей шум, — есть множество других способов восстановить справедливость. — Например, суд? — Спросил насмешливо Сюэ Ян. — Например, он, — кивнул Синчэнь, поднимая руки на стол и складывая их друг на друга. — И кто бы вступился за бездомного ребенка, вынужденного каждый день воровать еду или есть помои с улиц, даочжан? Думаешь, благородным господам было до него дело? Или простым прохожим? Может, ты бы лично его защитил? — Защитил бы, — прервал его Сяо Синчэнь, — если бы только мог. Сюэ Ян шумно выдохнул и замолчал. Он уже слишком давно не верил в это напускное благородство и безграничную доброту. Защитить? Синчэнь мог защитить его тогда, в залитом кровью поместье клана Чан, но вместо этого вынул из ножен меч и вступил в нещадящий бой. Он не спросил, по какой причине безродный разбойник оказался на темном пути, стал оружием целого ордена и вырезал сотни людей. Он не спросил ничего, и поэтому сейчас не имел права говорить ни слова о справедливости. — И все-таки злости на это все не хватает, — пробубнила под нос А-Цин, опуская руки, — разве можно быть таким жестоким с ребенком? — Нельзя быть жестоким ни с кем, но не все это понимают, — ответил Синчэнь, на мгновение сжав свои пальцы, — а теперь давайте ложиться спать, время позднее, и мы все устали. Он поднял руки со стола, осторожно поправив чуть съехавшую с глаз повязку, однако с места не встал. А-Цин, на секунду нахмурив брови, шумно выдохнула и кивнула. — Хорошо, — послушно сказала она, поняв безмолвную просьбу, и развернулась к выходу из теплой кухни, — не утешай этого негодяя слишком долго, даочжан, он все равно не скажет тебе "спасибо". И, перекинув за спину растрепанный хвост, она вышла из комнаты, оставив своих спутников наедине. Вновь стало очень тихо. Сюэ Ян, вытянувшись вдоль стола, облизнул пересохшие губы и с непонятным волнением взглянул на сидевшего напротив Синчэня. Тот держал руки на столе, позволяя длинным белым рукавам почти полностью скрыть окутаную тенями кожу, и выводил кончиками пальцев длинные узоры на сухом дереве. Его волосы, все еще немного влажные из-за ночного тумана, мягко переливались в рыжем свете, а на шее блестело несколько крупных капель. Всполохи красного пламени нежно касались губ. Было непривычно видеть его так близко. Стоило лишь немного наклониться вперед, выпуская из рукава легкий нож, и можно было с легкостью вспороть грудную клетку, располосовав лезвием белые одежды. Кожа обагрилась бы красным горячим соком и навсегда остыла. Интересно, чем пахла святая кровь? Озерной водой или кислым шиповником и шалфеем? А, может быть, горькой степной полынью? Несколько раз моргнув, пытаясь согнать это странное наваждение, Сюэ Ян облизнулся и сглотнул собравшуюся во рту слюну. Ему стало дико жарко. Ворот одежд пропитался холодным потом, и волосы прилипли прядями к шее, ложась влажным узором на загорелую кожу. Захотелось подняться, залив водой пылающий алым очаг, и забиться в угол у низкой лавки, чтобы больше не видеть этих дрожащих в волнении губ. Не слышать мягкого голоса, не чувствовать запах трав. Захотелось вцепиться ногтями в тонкую белую шею и перекрыть ход воздуху, лишь бы избавить слух от этих холодных выдохов. — Мне жаль, что эта история произошла с тобой, — произнес наконец Синчэнь, и его пальцы замерли, переставая двигаться по столу, — и жаль, что я не властен над временем. Если бы можно было… Он запнулся. Прозрачная круглая капля, скатившаяся с щеки, заползла в уголок его губ и застыла в нем светлым кристальным блеском. Сюэ Ян проследил за ней, не позволяя себе моргнуть, и сжал до скрежета острые зубы, царапая мягкие десна. Сяо Синчэню жаль? Еще бы! Не он ли звал его бесчеловечным убийцей и мерзкой жестокой гадиной, выродившейся на свет? Не он ли желал его казни за несколько жалких трупов? Или за вшивых собак? А теперь ему было жаль. Нет, Сюэ Ян знал, как ощущается ледяная сталь Шуанхуа на собственной коже и не желал верить этим лживым тихим словам. Он больше не был ребенком. — Не волнуйся, даочжан, все давно позади. Теперь я вырос, — он выдохнул, пытаясь усмирить бурлящую в венах злость, — и могу защитить себя сам. Плечи Синчэня дрогнули. — Знаю. Прости, если мои слова обидели тебя. Конечно, сейчас ты взрослее, опытнее и, — он неловко качнул головой, — больше не один. Он замолчал. Его губы, влажные и спелые, приоткрылись, и бесшумный выдох скользнул по ним теплым воздухом. Сюэ Ян перевел взгляд от застывшего в волнении лица к тонким пальцам, замершим в паре цуней от его собственных. Они были так близко, что можно было ощутить легкий холод, осторожно ласкающий кожу, и мерно стучащий пульс. Однако Синчэнь не смел нарушать это крохотное расстояние между ними. Он замер, прислушиваясь к чужому дыханию, и склонил голову к плечу, словно ожидая подсказки. Его алые губы сливались поцелуями с пьяным горячим светом, а грудь едва слышно вздымалась. Пальцы, все еще частично скрытые длинными рукавами, накрывали сухое дерево, не решаясь двинуться дальше. Как же все это было странно. Сяо Синчэнь, его ненавистный враг, сидел напротив, замерев в нерешительности, и боялся коснуться пальцами грубой горячей кожи. Словно не было между ними полных презрения взглядов, океана колючих слов и звонкой искрящей злости, готовой вспороть живот. Словно была лишь безграничная забота и теплая, добрая дружба. — Хорошо, даочжан, — прошептал устало Сюэ Ян, ощущая, как содрагаются глухо ребра, — пусть будет так. И, задержав дыхание, провел пальцами вверх по столу, ощущая изгибы сухой древесины. А потом мягкий холод коснулся его рук. Он медленно скользнул подушечками пальцев по фалангам, вызывая приятную щекотку на грубой коже, и невесомо поднялся выше, очерчивая костяшки. Как будто талый февральский снег приник белой кожей к запястью и облизнул влажным ветром ладонь, остужая бурлящую кровь. Его движения были медом, смолой и воском, а каждое касание ощущалось легким ласковым поцелуем — оно топило, сжигало плоть, и Сюэ Яну до жути хотелось одернуть руку, чтобы не получить этих нежных ран. Но он не посмел отшатнуться. Его самая горькая ненависть, его самая сладкая месть сидела напротив, освещаемая всполохами их общего очага, и бережно сжимала его ладонь, боясь причинить боль. Светлые щеки краснели в тепле огня, а подушечки холодных пальцев оглаживали острые костяшки. Словно сам Сюэ Ян, его кожа, голос и вдохи были священной ценностью, которую так искренне хотели сберечь. Разве мог он увернуться от этих ласк? Разве мог переломать дрожащие в волнении пальцы? Нет, он желал испить их полностью и облизать пожирневшие от сладости губы, игнорируя заходящееся в желании вырваться сердце. Пусть Синчэнь продолжает жалеть его, шептать свои добрые глупости перед сном и выводить длинные морозные узоры на тыльной стороне ладони. Его осторожные руки пусть и дальше ласкают кожу, а уголки губ поднимаются в чистой, слепой улыбке. Сюэ Ян сможет это терпеть. И его желтый безумный взгляд не посмеет зажечься нежностью. Они никогда не станут друзьями, и это место Сюэ Ян не назовет своим домом. Однажды он просто перережет чужую глотку и бросит труп в заросшей полынью степи, чтобы сбить запах смерти. Пыльная горечь сожрет все, даже гнилую плоть, а земля напитается теплой медовой кровью. И не будет никаких «если бы» среди погруженной в полутьму комнаты. Не будет никакого "жаль". Он водил Синчэня на Ночные охоты, убивал его руками десятки сжавшихся в испуге жизней и каждый вечер засыпал с мыслями о мести, прижимая к груди искалеченную руку. Скоро он все закончит. Сперва заставит даоса перерезать шею надоедливой шумной Слепышке, а после назовет свое имя и весело рассмеется. Синчэнь будет стоять на коленях в луже еще не остывшей крови и слушать, чьи тела пронзил его добрый меч, пока за горизонтом сгорит очередной закат. Он будет плакать, молить о смерти, и его тонкие нежные губы искривятся от острой боли! Тогда он забудет, кому обещал быть рядом и даровать защиту. Но Сюэ Ян напомнит. Он намеренно вспомнит все. Нет, ему не нужен был теплый очаг, набитая свежей соломой постель и вечно текущая крыша. Деревянный ящик у низкой лавочки, касания пальцев к коже, заботливый тихий голос. Ему не нужен был Сяо Синчэнь, пока он смеялся и шутил, не прося пощады, а в уголках его влажных губ не блестела багряная кровь. – Давай пойдем спать, даочжан? И две конфеты, завернутые в бумагу, в изголовье его кровати тоже были ему не нужны.