Моя любимая Холмс

Шарлотта сидела на ручке просторного кресла, установленного в номере отеля. На её кровати распластался Генри Беккер, устало отвечая отцу по громкой связи. В последнее время он звонил им очень часто, интересуясь жизнью в Канаде и личными успехами. Однако даже после запуска сайта звонки о суицидах и об исчезновениях поступали реже, чем те происходили на самом деле. Суицид массово распространялся по Торонто и Лондону. Шарлотта догадывалась о том, что короткие послания обращены к ней. Но что нужно сделать для того, чтобы они прекратились? — Может нам стоит вернуться в Лондон? — спросил Генри и почувствовал на себе укоризненный взгляд. — О, я думал об этом! Генри, ей богу, думал! Но не знал, насколько вы готовы к новому путешествию… — Зачем мы поедем в Лондон, мистер Беккер? — уточнила Шарлотта, впервые за разговор обращая на себя внимание, — Разве вы думаете, что мы бесцельно в разгар преступности поехали в Канаду? — Я этого не говорил. Я вовсе этого не говорил. — Тогда вы, наверное, думаете, что мы достигли своей цели, тем, что теперь две страны борются против суицида? — Этого я тоже не имел в виду! — Всё очень просто, мистер Беккер, два отрицательных ответа на эти вопросы означают что мы остаемся, пока более серьёзная причина не сподвигнет нас уехать. — Но парламент собирается рассмотреть формулировки нового закона! Не лучше ли вам быть здесь, когда это произойдет? — Когда мы увидем, что нам лучше будет вернуться, вы первый об этом узнаете. — Шарлотта, — окликнул её раздражительно Генри, — Мы вернёмся. Хилл вскочила со стула, устремляясь к выходу из комнаты и остановилась в коридоре перед большим зеркалом, услышав облегчённый вздох по ту сторону телефона. Её колотило словно от ужаса. Обратившийся взгляд Генри был как невольное движение руки, ищущей поддержки. Но взгляд этот был направлен не на Шарлотту, а на вызов отца. Она стояла так, чтобы видеть друга через отражение зеркала. Потом опустила глаза и едва ли не закрыла их, стараясь забыть и о том, что видит, и о том, что это происходило всегда. Лицо её сделалось жестким. И жесткость эта была внутренней и обращена к ней самой. — Мне не нравятся люди, стремящиеся на словах или в мыслях добиться чьего-нибудь доверия, но в данном случае мне придется заверить вас, что здесь будет безопаснее. — Если человек действует честно, ему незачем заранее заручаться чужим доверием. Генри посмотрел на нее оборачиваясь. Шарлотта стояла почти у входа, поблескивая взглядом в холодном отсвете зеркала. В выражении её лица не было ни капли насмешки. В четких линях лица читалась сила, которая прикладывалась для того чтобы сдержать злость. Она казалась ему строгой и одинокой. Какой всегда была только её тень. И только рука её коснулась столь же прохладного метала ручки, Беккер в ответ произнес неожиданные слова, и для себя, и для Шарлотты: — Я хочу научиться понимать тебя. Она перевела взгляд на дверь, словно снова взвешивая своё решение. И с долей раздражения, нажав на ручку, обернулась. — Вряд-ли. Хилл выскочила с лестничной площадки быстрее, чем успела понять, чем вызвано это жгучее желание бежать вверх. Она распахнула тяжелую дверь, перешагивая порожек и вместе с тем облегченно вздохнула, отмечая, что от этого «облегчения» руки начинают дрожать. Шарлотта знала, что в отеле есть выход на крышу, но не находила времени прийти сюда. Захлопнув дверь, она наконец разглядела сжавшуюся в углу фигуру человека. Это был их недавний знакомый, что по случайности заселился рядом. Киф шагнул ей навстречу, как только она вышла из потока мыслей. Он улыбнулся, приглашая к разговору. Хилл остановилась без особой охоты, как ему показалось — не имея желания оставаться в его компании. И он поторопился прервать молчание. — Не думал, что вы придёте сюда. Глаза её сузились — словно в них закрылась дверь, оттого что она услышала его голос. Охваченная внезапной тревогой, не понимая, что именно подтолкнуло её, она вдруг спросила: — А зачем вы пришли сюда? Шарлотта вдруг почувствовала, что других волнующих её вопросов более не осталось. Он неторопливо ответил: — Чтобы встретиться с другом, попросившим меня об этой встрече. Парень с горечью улыбнулся, глядя куда-то в сторону. И снова обратил на нее внимание, расслабляясь в своей уверенной позе. Его голубые глаза блестели, словно от слёз. Но в них не было ни намека на грусть. — А почему вы спросили? Хилл знала ответ на этот вопрос. А потому боялась неправильно истолковать его. Но он знал, к чему она клонит. И она подтвердила его догадку очередным вопросом. — А вы читали газеты? — Газеты? Ах, Уэйн, я уж думал, вы предпочитаете более современный способ передачи информации. Киф улыбался. Его веселил нарастающий в её глазах интерес. Это не первая и не вторая их встреча, однако их диалог обычно всегда заканчивался приветствием. Она припомнила, что собиралась узнать, как ему удалось узнать её имя и так уверенно произносить его в её сторону, притом как она ни разу ему не представилась. — Как вы узнали? Он рассмеялся. — Я говорю то, что вижу, но я не утверждал, я просто предположил, что современный человек, использует современные способы изучения происходящего вокруг. — А вы? — Я не исключение. Хилл немного помолчала, а после осторожно ответила: — Я поняла, что к печати стало более лояльное отношение, за счет того, что читателей становится меньше. Там через раз пишут правду. — Обычно я не читаю этой ерунды. Максимализм, что в одну, что в другую сторону. Словно ты обратился к мозгу подростка. Понимаете, о чем я? — Да. — Сегодня может быть самый хороший день в этом месяце, криптовалюты растут, кошельки инвесторов наполняются, а экономика в стране не знает равных. Но завтра — жизнь сидящего на скамейке бездомного будет стабильнее, чем доллар. Завтра всё снова придёт в истощение и рухлядь, а одна из крупных компаний, на которой держатся наши с вами удобства, потеряет внушительную часть денег по своей же неосторожности. А еще вы слышали, что творится в преступном мире? — Вы примешиваете к статьям и тексту — чувства. Но это не для газет. — Да, вы правы. Но не находите ли вы это занятие сложным? — Каждый раз отсекать эмоции от сути? Это моя работа! — Так вот значит в чем суть детектива. Шарлотта замерла. Она считала, что потрясти её более — невозможно. Но это оказалось не так. Всё ограничилось каким-то мгновением тишины, когда Хилл не слышала даже ветра. Она чувствовала подступающий гнев, зная, что он вызван тем, что она позволила себе наслаждаться этим разговором. И снова заговорила ровным тоном: — Так как вы узнали? — Разве я не ответил на ваш вопрос? — По вашему на мне написано моё имя? — Вас знают многие, мисс Хилл. Женщина, перевернувшая мир — не имеет меньшей чести. Ошибка только в том, что вы до сих пор здесь. Но она не ваша. — Где же по вашему я должна быть? — На этот вопрос я не вправе вам отвечать. Но разве вас действительно это волнует? — Нет. — Тогда, могу я спросить, почему вы вспомнили об этом сейчас? Почему вы вспомнили, что я обращаюсь к вам по имени? — Потому что я детектив. Мне не интересно, кем меня считают многие. Мне важно узнать, кто вы. — И вы это узнаете, — он ответил без улыбки, — но пока я для вас лишь Киф Маккарти. Он не сводил с Шарлотты искрящийся взгляд. И на сей раз она отметила, что он очень красивый. — А кто такой Пятый Харгривз? Знаете? Она не знала, что подтолкнуло её спросить об этом. Сиюминутное желание. И оно заставило считать, что эти два человека измеряются одной опасной валютой — интеллектом. — Знаю, — тихо ответил Маккарти, — Но для меня это лишь человек, совершивший ошибку. И за эту ошибку придется дорого платить вам обоим. — В чем же вы видите свидетельство существования этой ошибки? — В том непростительном факте, что вас нельзя назвать счастливым человеком.

***

Почти полночь, - подумал Пятый, кинув взгляд на наручные часы. Он направлялся вперед, не позволяя себе остановки. По мере того как дорога приближалась к дому, он отметил, что шаги его сами собой замедляются и настроение делается менее приподнятым. Он ощущал смутное нежелание возвращаться сюда при таких обстоятельствах, но не хотел испытывать это чувство. Нет, подумал Харгривз, не сегодня; он не станет осведомлять «семью» о неприятностях, которые произошли с ним. Люди, которые его сейчас окружали, в какой-то мере изголодались по радости. И в той же мере, что и он, устали от вечной бдительности. Приблизившись к дому, он заметил освещённость окон в гостиной. Пятый не был уверен в том, что кто-то заметил его появления в этой комнате. Клаус сидел в кресле у камина, сопровождая мелодично льющуюся речь плавным движением руки. А Виктор расположился дальше на ковре, подогнув обе ноги под себя и закинув голову в неестественном положении. Пятый заметил, что теперь вместо портрета Реджинальда над камином висит огромный телевизор, на который он выкинул кучу денег. И вдруг понял, что именно здесь ему было самое место. Они смотрели новости, которые почти полностью перебивались голосом Клауса. И, когда речь его на мгновение затихла, Пятый почти подумал, что его заметили, и он продолжит слушать вещание в тишине, но Четвертый снова завел монолог на свою тему. — Что за херня? — услышал свой голос Пятый. Парень обогнул диван, скидывая с плеч пиджак. Он понял, что все новостные каналы говорят о суицидальной наклонности современного общества, нём и Шарлотте, чье имя не так часто упоминалось в открытую. Он слышал вопли окружающих, обращающихся к нему. «Кто такой этот Пятый Харгривз?» — спросил бездомный у кофейни, в которой он задержался на ужин. Харгривз ответил без обиды, просто слегка сгустив брови: — Я. Ему не часто в жизни приходилось слышать этот вопрос. Но он и не старался уведомить каждого прохожего о том, кто он есть. — А почему тебя это волнует? — спросил Пятый. — Нисколько не волнует. Все вокруг обсуждают вас. Но, к сожалению, я не обладаю доступом в интернет. Бродяга произносил слова будто просто так. Без выражения. Он стоял, прислоняясь плечом к деревянной раме витрины и смотрел пустым взглядом на людей в кафе. Лицо его изрезали морщины, свидетельствующие об усталости. Пятый выжидал такси, но вместе с тем думал о желании пройтись пешком. А через мгновение тип снова обратился к нему, с просьбой одолжить десять центов. Харгривз порылся в карманах, вытаскивая слегка помятую стодолларовую купюру. У него не было ни малейшего желания менять её на мелкие деньги. Он посчитал её совершенно ничего не стоящей ему. И просто отдал в том виде, в котором она была. — Купишь себе кофе. Сейчас Харгривз стоял перед родней, проводя параллель с этим бродягой. Ему бы хотелось точно так же отдать им кошелек с просьбой не мешать ему. Но потом он понял, что делал это всегда и без появления здесь. На его возмущения отозвался Виктор, выдав сдавленное, практически лишенное эмоций: «вау». Оно было скорее обескураженное, чем восхищенное, однако для Пятого это было пустым звуком. — Кого я слышу? — Повернулся Клаус, — Неужели мое зрение меня не подводит? — Будь осторожен, — усмехнулся Пятый, — говорят, наркоманы теряют зрение раньше положенного. — Не подводит! Пятый вернулся! Клаус ступил на ковер с детским всплеском рук призывающих к объятиям. Пятый понимал, что этого не избежать. — Где остальные? — спросил он надменно, что контрастировало с дружелюбным жестом. — Диего еще не пришел. — Лютер? — Уехал. — А Элисон? — Она не появляется здесь уже несколько лет. Как и ты впрочем, братец, — упрекнул его Четвертый, — Не расскажешь, где был? Харгривз чувствовал, что не хочет отвечать ему. Он наконец понял, что не чувствует вины за то, что ушел. Он сделал слишком много для себя, чтобы чувствовать нечто подобное, что приходится испытывать людям, живущим для кого-то. Потому он просто улыбнулся, отрицательно покачав головой. — Скажи, а каким это кремом от старения ты пользуешься? Мы так и не посмотрим на тебя с измученным старческим видом? — Мне намного больше интересно по какой причине ты вернулся. Холодный, насмешливый голос Диего заставил Пятого обернуться. — Пришел удостовериться в проблемах этого мира лично. Хотя долгое время меня совсем не интересовало то, что здесь происходит. — И что же заставило тебя снизойти? — Я разбираюсь с проблемой. — Надеюсь, это не апокалипсис, Пятый? — встревожился Виктор. — Нет. Есть кое-что пострашнее кончины мира. — Что же? Пятый отвернулся, снимая часы, стрелки которых встали. И, кинув их на старый стол, немногословно ответил: — То, что начинает происходить.

***

Девид Ларсон сидел в своём кабинете за большим дубовым столом, чувствуя небольшое волнение и трепещущую радость. Кабинет его был дорогой, сплошь и рядом заставленный антиквариатом. Разные марки лежали в стареньких шкатулках из резного дерева, вместо навороченной лампы на столе стоял подсвечник с обычными потекшими свечами. Документы он хранил в черных папках, чтобы они не выделялись на столе. Но дали бы ему волю, и он бы распечатывал их на крафт-бумаге, заворачивая каждый приказ в рулон и завязывал бы эти распечатки тонкой веревкой. Ларсон был большим фанатом природы девятнадцатого века. Но, если его удавалось заметить вне этого помещения, он ничем не отличался от молодежи двадцать первого. До первого серьезного разговора. Он использовал официальную и поразительно красивую манеру речи. Часто использовал старые метафоры и любил их растолковывать. Эти странности притягивали людей. Девид знал многое. И много работал. Со временем это стало читаться в неглубоких морщинках на лице. Ему было тридцать семь лет.