Семь дней моей ненависти

             Обрезанную наполовину жестяную банку наполняют сигаретные окурки, некоторые вываливаются из неё, цепляясь сжеванными фильтрами за остроту рваных краев, рядом на столе валяется смятая пустая пачка вместе с таблетками от простуды и остывшей грелкой, а Билли лежит на кровати. Подмяв под себя влажное пропитанное потом одеяло, сбросив подушку на пол, раскинув ноги и руки в стороны, нацепив на голову наушники и врубив разрывающую барабанные перепонки ядерную смесь из криков, ударных, басов и гитарных соло, он лежит в одних трусах. Наслаждаясь духотой закрытых окон, выпускает из лёгких кольцо дыма, упираясь взглядом в потолок, всецело отдаваясь белой пустоте, позволяя ей соединяться с чёрными дырами его зрачков и поглощать беспокойство, вызванное мыслями о вчерашней ночи.       В детстве, когда мама по дороге на работу завозила его на несколько часов в гости к дедушке и возвращалась через неделю, Билли проявлял мастерство игры в прятки, а дедушка удивлялся тому, как быстро и ловко тот мог укрыться за диваном, в шкафу, под кроватью, не издав при этом ни звука, задавался вопросом, где он этому научился и хвалился внуком за семейными обедами и друзьям. С возрастом прятаться Билли не прекратил, только лишь вычитал более заумное слово, которым можно было обозвать то, что он вытворял, — избегание.       Дождавшись, когда отец выйдет из дома, сядет в машину, повернёт ключ зажигания и выедет на дорогу, Билли выполз из комнаты и с накинутым на голые сутулые плечи одеялом, подрагивая, шмыгая носом и едва отрывая ноги от пола, приготовился внимать удивленным и обеспокоенным возгласам, но Макс перематывала изолентой трещину на доске, а Сьюзан, отвернутая спиной, нарезала хлеб на кухне. Со стоном упав на стул, Билли принялся ковыряться вилкой в яичнице, лениво размазывая желток по тарелке. Живот урчал, моля и требуя еды, запах которой распространился по всей комнате, но роль отыгрывать было необходимо от и до, а у больных аппетита нет. Он тяжело вздыхал, прерываясь на кашель и чихание под недовольные взгляды Макс, пока Сьюзан не обратила на него внимание.       — Плохо себя чувствуешь?       Вместо ответа для убедительности Билли чихнул дважды и потёр и так покрасневшие глаза, а Сьюзан коснулась тыльной стороной ладони до его лба и ахнула от исходящего жара.       — Попал вчера под дождь.       Сьюзан была невротичной, озабоченной домашними делами, пыталась разбросанную груду камней, перемешанную с мусором, собрать в приличную семью, а перед сном тайком стреляла у Билли сигарету — сама купить их она была не в состоянии, страх ошейником болтался на ее шее, а Нил проверял магазинные чеки, сверяя их со списком покупок, вместо того, чтобы газету почитать. Ещё Сьюзан была наивной и доверчивой — это всё, что Билли о ней знал, друг с другом они разговаривали редко и по делу, даже когда сидели на ступенях у задней двери, а Билли подносил горящую зажигалку к фитилю, давая прикурить. Она всегда упиралась взглядом вдаль соседних домов, куталась в старый выцветший от множества стирок халат и, докурив, тушила сигарету о землю, забирала окурок с собой и на носочках возвращалась в дом, оставляя Билли в одиночестве.       Билли вновь чихнул, но уже по-настоящему, от закрутившейся в воздухе пыли, когда Сьюзан вытащила из сумки маленький кошелёк, заполненный таблетками, и поставила перед Билли стакан с водой, принявшись искать номер офиса школьной администрации в своём блокноте. Билли останавливать ее не собирался. В любой другой день разыгрывать трагикомедию он бы не стал. Высадив Макс у подъезда к средней школе, развернулся и другой, найденной с месяц назад дорогой проехал бы три квартала, оставив машину на стоянке магазина, и вернулся бы домой через окно. Отточенные действия ставшие рутиной. Но сегодня, Не явись он на уроки и следующее за ними наказание без веской на то причины, влетело бы и Чарли тоже, а подставлять ее желание не просыпалось. И это тоже являлось причиной его пряток. Он в лёгкую смог раздавить ползущего в мозгу таракана совести, пищащего о неправильности разыгрываемого перед Сьюзан спектакля, но точно такого же по отношению к Чарли прибить он не был в силах. Ебаная Чарли. Ебаный поцелуй.       Это прикосновение губ к щеке язык не поворачивается поцелуем обозвать. Язык не поворачивается, а мысли к нему сводятся, как и вся жизнь Билли в последние дни свелась к Чарли, пропиталась ею, разукрасилась в цвет ее колготок и блятского розового. Почему она не могла выбрать хотя бы фиолетовый? Билли нравился фиолетовый и тогда ему бы не пришлось разрывать себя на гнев и стыд, добираясь в тот день домой, остался бы только гнев. Чарли, кстати, вчера была в фиолетовом свитере.       Блять. Жизнь, конечно, штука смешная, но шутит хуево. И из-за ее шуток Билли путается в паутине сомнений и непонимания, а ноги застревают в пододеяльнике. Кулаки сдавливают виски, кожа натягивается и краснеет, если продолжить, то природу происхождения этих синяков будет не объяснить, но болезненность ощущений успокаивает встревоженный разум и отрезвляет не хуже холодной воды в лицо.       По-хорошему, ему бы сплюнуть гной скопившихся вопросов прямо Чарли в лицо разом. Сесть и разобраться, поговорить и расставить все точки, расчертить два непересекающихся круга и расступиться. Но самое отвратительное в случившемся — мнимое отсутствие чувств, от которых, как он думал, надо было бежать, от которых дрожью страх по позвоночнику пробирался, но, сделав шаг, Билли застрял в червоточине собственного разума, откуда Чарли выкурить не выходило. Обычные сигареты не справились, оставшуюся заначку они истратили вчера, а лицо Мансона — уж точно последнее в списке того, что Билли хочет видеть сегодня. Они с Чарли по странному были похожи не только внешне, откровенно говоря, Билли не верилось в то, что Мансон и Алвин не являлись роднёй, хотя, кажется, они и не общались вовсе. Но поставленные на чашу весов сомнения перевесили здравый смысл в попавшей под власть простуды и чувств головы. И Билли сдаётся.       На улице серым туманом стелется полдень, в лужах находят отражение корявые ветви деревьев, а мимо проходит сосед, удерживая на толстом поводке маленькую, тявкающую собачку. Билли застёгивает не свою куртку, неуклюже щипая замком подбородок, потирает его и прячет руки в карманы, нащупывая там стёртые чеки и засохший, нераскрытый леденец, а сосед, чьё имя Билли неудосужил себя запоминать, кивком приглашает вступить в вежливый диалог ни о чем и расспрашивает о делах Харгроува-старшего и рыжей сестренки. Собачонка подуспокаивается и лай ее сменяется на заинтересованный и недоверчивый взгляд, будто на той неделе она не обнюхивала ботинки Билли в сотый раз, как делает это сейчас, натягивая поводок и вытягивая тонкую шею. Билли не знает, как дела у его отца и сводной сестры, он честно признаётся в этом себе и вываливает такую же честность на голову соседу, переступая через собаку. Ответное молчание и широкая, наигранная улыбка обрывают разговор, и сосед исчезает из поля зрения Билли так же быстро, как и появился.       Камаро, заброшенная, нетронутая с вечера вторника, укрыта сухой листвой и налетом вчерашнего дождя. Билли проводит рукой по капоту — скользящее прикосновение к отполированному, холодному металлу обжигает кончики пальцев и дарует хрупкую безмятежность, которую в миг разбивает зацепившая взгляд белая простынь, свисающая с края заднего сидения. А рядом с педалью газа валяется связка ключей. Билли задирает голову, через нос втягивая промёрзший воздух, и сжимает челюсти, отвлекая себя раскопками воспоминаний — когда последний раз лучи солнца касались его кожи?       Билли хлопает по карманам — у него нет ни шпильки, ни заколки и даже ебучей скрепки, чтобы вскрыть замок, хотя в гараже лежит лом, но до такой точки безысходности он себя ещё не довёл, чтобы взламывать машину подобным омерзительным и жестоким путём, хотя решение ходить пешком по Хокинсу, вдоль и поперёк пронизанному дорогами, не менее отвратительно и его можно смело расценивать попыткой самоубийства, особенно, если он хочет добраться до Мансона, искать которого самостоятельно равносильно поиску иглы в куче дерьма — бесполезно потратишь время и руки замараешь, а если этот чокнутый прознаёт, то ещё и захлебнешься в его нескончаемом потоке бахвальства.       Мансон в итоге находится сам — Билли, чуть не уронив банку газировки, сталкивается с ним на выходе из придорожного магазина около заправки и они понимают друг друга без слов, точнее будет сказать, Эдди понимает сразу и, переходя с хаотичных кивков головой на откровенный бред несвязанных между собой слов, намекает завернуть за угол магазина, где вместо камер повесили муляж и дверь клинит, а значит никто не выйдет. Билли тупит с секунд десять, но после до него доходит смысл и он догоняет Эдди, когда тот уже открывает ланч-бокс, до верху напичканный всем, что и язык сломаешь перечислять все химические термины, а уличные Билли не запоминал.       — Не видел тебя сегодня в школе, Калифорния, почти соскучился, — Эдди отработанными движениями перебирает мелкие пакетики, бумажные свертки и мешочки, охапкой загребает некоторые из них и суёт Билли в руки, — подержи.       — Я болею, — Билли крепче прижимает переданные ему наркотики и прочие вещества, стараясь упрятать их от возможности попасться на глаза случайному зеваке, и озирается по сторонам — в сегодняшние планы не входило убегать от полиции или ещё хуже, застрять в их участке с выдвинутыми обвинениями.       — Что-то серьезное? Наконец избавишь крошку Чарли от мучений?       — А ты продолжаешь тусоваться с малолетками? — небрежно бросает Билли в ответ, опираясь на рассказы Макс о её новоявленных друзьях. Билли был крайне озадачен, проще говоря, ахуел, когда узнал об адском клубе настольных игр, который совершенно не вписывался в нарисованный первым столкновением с Эдди образ неформала-рокера.              — А-ау-ч, туше, — буквально положа руку на грудь, где по его предположениям должно располагаться сердце, Эдди демонстративно громко и протяжно вздыхает, а Билли сплёвывает желание продолжать разговор, отмахиваясь от ненужных вопросов Мансона и меняя несколько смятых десяток на крошечный свёрток с травой.       — Я передам Джейсону привет! — до ушей Билли доносится крик Эдди и он ловит себя на шальной мысли о покупке кассетного плеера, чтобы мир вокруг наконец заткнулся.       С каждым следующим поворотом, неработающим светофором, позорным перебеганием дороги под гундёж машин и мокрыми от луж штанинами в Билли укрепляется настрой разобрать машину до последнего болта, но достать эти гребанные ключи, и шага его больше не будет на пешеходных переходах. Но на подходе к дому Билли теряет уверенность, подмечая тёмный силуэт в бесформенной куртке с оранжевым шарфом. Шагом ближе и силуэт обретает более чёткие и знакомые до усрачки границы — Чарли Алвин собственной персоной. Стоит, переминается с ноги на ногу и заглядывает в маленькое окошко входной двери, а в руке сжимает лямку рюкзака, под тяжестью которого её правое плечо тянется вниз.              — Не открывают? Спят может, — Билли останавливается у подножья ступеней и снимает плёнку с недавно купленной пачки сигарет и, выудив одну из них зубами, щёлкает зажигалкой, — хотя странно, машина же на месте.       Чарли шугается, мотает головой в поисках источника голоса и резко оборачивается, запнувшись о выпирающую дощечку, Билли приветствует её саркастической улыбкой и затягивается вновь.       — А как ты? Через окно?       — Да, вылез через окно, обошёл дом, чтобы открыть тебе дверь, Алвин, — Билли выдыхает вместе с дымом резко навалившийся, сдавливающий грудную клетку груз напряжения и усаживается на влажные ступени крыльца, Чарли вторит его действиям, взгромоздив рюкзак между ног, Билли старательно не позволяет себе лишний раз смотреть на неё, следя взглядом за птичками у скворечника соседей, — каким ветром?       — Попутным, — Чарли следует за его взглядом, — птичка на хвосте принесла, что ты у нас больной.       — Болен я, а не больной, — Билли возмущается и поворачивает голову в сторону Чарли, рефлекторно подмечая розоватость щёк и кончика носа, кажется, единственное, что вынуждает Алвин краснеть — это мороз.       — Одно другому не мешает, — она расстёгивает молнию рюкзака и вытаскивает оттуда термос, ставя его на ступень ниже, а Билли вскидывает бровь, задавая безмолвный вопрос на уже готовый у Чарли ответ, который приводит к ещё большему количеству вопросов, — пойдёт как извинение? Конечно же пойдёт, ещё бы ты выбирал, как я буду извиняться.       — За что извиняться?       — За машину, ну ключи, и если бы я их там не оставила, то сейчас ты бы не лежал с температурой. Меня почему-то замучала совесть, а ты почему-то и не лежишь вовсе, почему? — Чарли не дожидается ответа, взгляд ее проносится по его лицу, ищет свежие отпечатки ударов, но не находит, оставляет невесомые прикосновения до затягивающейся раны на губе и сходящегося синяка на лбу, — ах, ты — притворщик, — она толкает Билли в плечо, — теперь уже и не знаю, достоин ли ты моего супа? Но с моей стороны будет так некрасиво забирать еду обратно.       — Ты принесла мне суп? Сварила и принесла суп? Боже, — Билли заливается глухим смехом, — тогда с моей стороны будет невежливо не сказать спасибо.       — Пожалуйста. Разогрела вчерашний, — поправляет она, — и верни куртку.       Кинув догорающую сигарету под ноги, Билли окончательно тушит ее ботинком и тянет язычок молнии куртки вниз, но тёплое прикосновение до руки останавливает его.       — Дурак совсем? Не прямо сейчас же. Эта твоя наклонялись к эксгибиционизму не доведёт до добра, — возмущенность в голосе Чарли наигранная, утрированная и приправлена сарказмом. Качает головой и одёргивает руку, — где был?       Билли не отвечает — шевелит пальцами пакетик и прячет в передний карман джинс, чтобы не оставить по собственной неосторожности наичудеснейший презент отцу Чарли.       — Я больше не буду. Меня так тошнило ночью, пришлось солгать об отравлении и потом промывать желудок. Фу, — Чарли морщит нос и водит плечами, стряхивая воспоминая прошлой ночи, а у Билли в голове от переизбытка мыслей, бьющихся о черепную коробку, гул усиливается и в ушах звенеть начинает. Кажется, Чарли совершенно не замечает нарастающей сейсмической активности вокруг себя, ищет что-то ещё в рюкзаке, но ничего не находит, — Джейсон, кстати, привет передавал, сказал, что заедет, вроде, ну ты его знаешь же, каждое обещание на два делить нужно и на ноль умножать. А ты машину так и не открыл?       Излучаемой ею беззаботности Билли нещадно завидует и отрезвляется. Резко останавливается гул, когда приходит осознание, что Чарли ведёт себя, как обычно, как Чарли, будто её не тревожили мысли о сложностях, которые принёс тот несчастный поцелуй в щёку, будто она вовсе и не смыкала глаз всю ночь, стараясь выстроить из сомнений что-то, что дало бы ответы на все вопросы. Нет, она блевала от наркотического прихода и даже не думала об этом поцелуе, как о чем-то важном, а Билли думал, и получил, что хотел, — всё свелось к нулю, стоило Чарли замаячить перед глазами, парившая в воздухе, что вдыхал только Билли, эфемерность возводимых ожиданий и иллюзий растворилась в белых нитях тёплого дыхания в холоде ноябрьского дня.       Билли концентрирует взгляд на своём автомобиле, продолжающем мирно стоять у почтового ящика, когда Чарли повторяет вопрос и предлагает использовать ее самодельную сережку в качестве отмычки.       — Она погнётся и сломается, — Билли рассеянно отвечает, сводя в кучу оставшиеся мысли, и почёсывает подбородок, — в гараже есть лом, но я не хочу раскурочивать двери.       — Можно через багажник.

***

      Воздушные замки глуповатых, невозможных и иногда поразительно здравых идей Чарли любила выстраивать с ранних лет и на этом всё обрывалось, она не произносила их в слух, не записывала в тетрадки и бережно, но стыдливо хранила под сердцем, потому что по-обыкновению напарывалась на скептицизм во взглядах друзей и братьев и смелое «а что если» заменялось мнительным «ну, может». Билли ответил ей схожим и привычным скепсисом, отчётливо читающимся в синей радужке, но поднялся со ступеней, направившись к гаражу за ломом, Чарли ничего не оставалось, как бросить рюкзак с термосом и хвостиком последовать тоже в гараж, из которого Билли уже выходил, сжимая ржавую железку в руках.       Сигнализация вопит, пищит и вопрошает о помощи, надевая на Чарли и Билли невидимые маски грабителей-угонщиков. Чарли закрывает уши, а Билли промахивается и оставляет на память две серебряные царапины на багажнике машины.       — Ты не отключил эту шутку?! — Чарли машет рукой, забыв название и изображая пальцами нажатие на кнопку, а Билли пинками вымещает рассерженность на заднем колесе.       — Как я ее отключу, если мои ключи там?! — Билли огрызается и слишком уж агрессивно размахивает ломом, заменяя им учительскую указку.       — Не ори на меня!       — Ты первая орать начала, — на последних словах Билли затихает вместе с сигнализацией, — как она вообще могла сработать, если никто ее не включал?       — Не смотри на меня так, твоя машина.       И Билли слушается, правда стараясь не смотреть, насильно погружая себя в мысли о замках, двигателях, капотах и инструментах, пока Чарли обходит машину и становится Билли по правую руку, прижимается и через плечо заглядывает, тянется рукой до кончика лома и сдвигает его на миллиметр в сторону. А Билли замирает и выжидает, не отталкивает, медленно поворачивая голову, не торопясь, поднимает взгляд с тонких пальцев и встречается с затягивающей теплотой карих глаз. Чарли прячет руки в карманы и шагает назад, избавляя их с Билли лица от внезапной неловкости столкновения.       — А почему было не взять отвертку? — вопрос всплывает в ту же секунду, как Билли терпит ещё одно поражение с ломом и швыряет его на землю под ноги Чарли, она едва успевает отскочить и предотвратить возможность переломов, а Билли возвращается в гараж за отверткой.       — Если ты оскорбился из-за лома, — нагнувшись, Чарли пролезает через приоткрытую дверь гаража с ломом в руках и аккуратно вешает его на крючок, — то это твои личные проблемы. Я думала, ты умеешь вскрывать машины.       Билли прекращает копошиться в выдвижных ящиках мастерской отца и задвигает их обратно, достав нужную отвертку.       — Я умею, — он врёт, но Чарли ему верит, хотя нелепость движений и неуверенность в действиях выдают с потрохами и стирают остатки напускной уверенности, — просто давно не практиковался.       Получается у них с третьего раза, поочерёдно, в разных позициях, с руганью и покрасневшими от давления пальцами, но получается открыть крышку багажника. Та отскакивает, пружинит, и Билли фиксирует ее, сгребая в кучу явившийся перед глазами бардак, состоящий из пустых картонных стаканчиков, пакетов из-под чипсов и нераскрытой коробки с остатками вещей после переезда.       — Это лопата? Кого закапывал? — Чарли наклоняется и брезгливо, двумя пальчиками помогает откинуть мусор в сторону, расчищая себе путь, — А сиденья точно откидываются? — она сводит брови к переносице, тянется вглубь багажника и стучит по стенке.       — Да, Чарли, точно, и нет, ты не застрянешь.       Она разматывает шарф и накидывает Билли на шею, расстёгивает куртку и Билли сам забирает ее, на что Чарли кивает, но всё ее внимание направлено на багажник. В этот раз монетку не кидали, решили после сравнения комплекции тел, что Чарли объективно была худее и, по идее, должна в лёгкую пролезть через расстояние между откинутыми спинками кресел и стенками багажника, но сомнения кружили в воздухе вместе с опавшей листвой, танцующей в порывах ветра.       — Разуваться не буду, — Чарли на четвереньках заползает в багажник, а Билли наклоняется, чтобы проконтролировать её, но чертов шарф мешается — сползает, покалывая ворсинками тонкую кожу на шее, раздражает и колышется от лёгких дуновений, но Билли его не стягивает, а наоборот, обматывает вокруг шеи и напряжение в мышцах, принесённое холодной погодой, испаряется под воздействием, хоть и колючего, но тепла. А Чарли опускает спинки кресел, залезая внутрь машины и кубарём сваливаясь на пол.       — Я в порядке! Спасибо за заботу, — поднимается, поправив взлохмаченные волосы, и через минуту оказывается у передних сидений, плюхаясь на водительское место.       Билли нетерпеливо стучит в окошко и указывает пальцами куда-то вниз, но Чарли не удостаивает его своим вниманием, открывает бардачок и начинает ковыряться в нем, пока что-то не достаёт и медленно опускает стекло, локтем облокачиваясь на дверцу.       — Эй, детка, часто здесь бываешь? — она намерено понижает голос, на ней старые солнцезащитные очки Билли, она приспускает их и игриво приподнимает брови.       — Не смешно, — но серьёзность тона не в силах укрыть рвущийся смех от глупой и совсем непохожей пародии, и Билли откашливается, сбрасывая всё на позабытую простуду, возвращая грозность во взгляд, пусть и фальшивую, — открой.       — Хочешь прокатиться на этом монстре? Понимаю, — Чарли хлопает по рулю и случайно сигналит, спугивая птиц со скворечника и пугая себя.       — Да, хочу, но за рулём. У тебя даже прав нет, открой дверь и отдай ключи.       — Сексист, — презрительно бросает Чарли и, зажав кнопку, поднимает стекло обратно, прищемив Билли пальцы, тот шипит на выдохе, втягивает через сжатые зубы воздух и пытается стряхнуть с руки резкую боль, а у Чарли от испугала глаза округляются, — прости! Я не хотела! — она не скрывает обеспокоенности, но через мгновение язвительная улыбка рисуется на ее лице, — А может и хотела, — она сводит вновь всё к шутке и, честно, порой Билли наизнанку выворачивает от этой её дурной манеры.       Слышится щелчок замка и Чарли перемещается на пассажирское сидение, уступая водительское Билли. Честно признаться, он успел соскучиться.       — Куда поедем?       Билли игнорирует вопрос, забирается внутрь, кидая куртку Чарли ей на колени, усаживаясь поудобнее, подгоняя кресло вновь под себя. Поворачивает ключ зажигания до щелчка, откидываясь назад, прикрывая глаза, отдаваясь утробному рычанию двигателя, исходящим от него мерным вибрациям, продирающимся под кожу, приникающим в вены, смешивающимся с кровью, учащающим сердцебиение. Пальцы до натянутой в костяшках кожи сжимают руль, в нос ударяет привычный, резковатый запах, и на выдохе вырывается удовлетворённый стон.       — Господи, смотри не кончи, — осуждающе бросает Чарли и Билли открывает глаза, поворачивая голову в ее сторону.       — Не завидуй.       — Чему завидовать? Твоей странно-эротической связи с автомобилем? Спасибо, обойдусь.       Она всё ещё в его очках, и Билли хватается за душку, возвращая их себе, несмотря на возмущения Чарли, и убирает обратно в бардачок.       — А мне ведь шло, я же не забираю у тебя свою резинку, хотя могла бы, — она указывает на его волосы и Билли осознаёт, что большую часть дня проходил с убранными в низкий пучок волосами, перевязанными розовой резинкой с какими-то свисающими бусинками. Но резко стянуть ее без выдирания прядей не получается — те самые блятские бусинки запутались в его кудрях, вцепившись мёртвой хваткой, а терпение выгорает быстро.       — Может поможешь?       Чарли вздыхает как-то слишком обреченно и подвигается ближе, чуть приподнявшись.       — Как относишься к смене имиджа? — она перебирает его волосы пальчиками, распутывая узлы, бережно удерживая голову Билли от лишних движений и случайных ударов, а сам Билли снова прикрывает глаза, морщась от тянущей боли и отвлекая себя воспоминанием двенадцатилетней давности, когда после детского сада его забрали вместе с жвачкой в волосах, и они с мамой проторчали добрую половину вечера на кухне, вооружившись расчёской и кубиками льда, пытаясь избежать использования машинки для стрижки собак, но не избежали, от тогда уже длинных волос остался короткий ёжик. Билли помнит обиду и горечь слёз также отчётливо, как помнит прикосновения мамы, осторожные и заботливые, а в глазах её Билли находил утешение, прощаясь с кудряшками. В этот раз он попрощался с сережкой, которая зацепилась за рукав свитера Чарли и сорвалась, стоило той резко сдернуть резинку с его волос. Хлипкое украшение развалилось на части и рассыпалось под ногами, а из ниток Чарли выпутала тонкую проволоку застежки, кладя ее Билли на протянутую ладонь.       — Надеюсь, она недорогая была, а то мне придётся разбивать мою свинку.       — Забей, — Билли отмахивается, перебрасывая застежку через плечо на задние сидения, взглянув на себя в зеркало заднего вида — без такой незначительной детали в образе узнавать себя трудно, но придётся смириться до покупки новой. Нежно потирает мочку уха, разгоняя кровь, стараясь избавиться от фантомной боли, и ловит в отражении поникший взгляд Чарли, от внезапно свалившейся вины.       В своих периодических, но нескончаемых попытках изучения, что из себя представляет Алвин, Билли удалось выяснить и зазубрить о ней одно, в чем точно пропадают все сомнения, — это гнетущее, жгучее чувство вины, оставляющее на ее теле и в сердце незаживающие ожоги. Воспитанный строгостью и жестокостью в полном отсутствие безопасности Билли научился считывать и понимать на лету эмоции чужих людей, их чувства и настроения, с Чарли было не всё так просто — прикрываемая клоунской маской и радушной улыбкой, она строила вокруг себя стену, отбивая любую попытку проникнуть под ее кожу, но то омерзительное щемящие чувство где-то за солнечным сплетением, не понаслышке знакомое, находит отражение в темноте карих глаз Чарли каждый чертов раз, стоит ей оступиться, напортачить или нечаянно обидеть кого-то, и сейчас оно вновь плещется в ее зрачках, но Билли лишь подмигивает в ответ и улыбается, снимая машину с ручника и наблюдая уголком глаза, как Чарли позволяет себе расслабиться, и сам выдыхает с облегчением, ведь волосы больше не стянуты тугой резинкой и тупая боль в голове сходит на нет.