Алфавитные хроники

      Е взволнованно огляделся, поправил висящий на шее бинокль, из-за тяжести которого нелепо топорщилась футболка, и ловко полез вверх по стволу клёна. Забрался на излюбленную широкую ветку, идущую вдоль стены дома, в котором жили буквы; листья ветки огораживали его от всего мира, снизу, по плоскостям и диагоналям – открыт был только ствол, по котором можно было бы спуститься обратно, и кое-где сверху из-за листьев проглядывало небо с проносящимися птицами и облаками.       Мальчик устроился поудобнее, кашлянул, тут же испуганно зажал рот рукой и прикрыл глаза. Нет. Ничего. Всё хорошо. Он задрал голову к небу и поднёс к глазам бинокль.       Е мог подолгу разглядывать облака в бинокль. Видно почти так же, как и обычно, только тогда, с биноклем то есть, кажется, что до облака можно рукой дотянуться. Б говорила Е, что облака – это всего лищь мелкие капли воды, собравшиеся вместе и летящие по воздуху, но что это могло изменить в любви к облакам? Ведь, если облако – вода, то оно похоже на озеро, только сверху и меняет свой размер и где оно находится.       Сегодняшнее озеро, которое целиком можно было увидеть с клёна, было вытянутым, напоминая пирогу или веретено. «Нет, пирогу,» – подумал Е, «веретено слишком узкое.» С одного бока пирога имела хвост или выступ – это, конечно, была тень индейца, который в ней плыл. А сам индеец сверху…       Е резко отнял бинокль от глаз, сел, сжавшись в комочек, и обнял руками колени. В голове снова засела тонкая, как игла, надоедливая боль. В плечах заныло, появилась странная, необъяснимая тревога. Е страдал от неё последние пару дней, и не мог избавиться. Смотреть на облака всегда успокаивало, и позавчера и вчера сидение на клёне с биноклем спасало, но сегодня – нет, сегодня не спасло. Игла в мозге словно раскалилась и начала не только колоть, но и подпекать. Е, держась одной рукой за ветку, другой снова приставил к глазам бинокль и посмотрел вверх.       Пирога почти уплыла, а индеец отделился от неё и двинулся в сторону. Пролетели две ласточки – в бинокль хорошо было видно, что это ласточки. Напор иглы не слабел. Е из упрямства посмотрел ещё, но не помогало. Он снова обнял колени руками, но теперь не спрятал голову, а смотрел на ствол. За помощью обратиться? Или выпить хотя бы чаю с чабрецом – Р говорил, помогает. На кухне должна быть Б, значит, смело можно идти.       Ер потёр руки. Стынут, нехорошо. Парень взглянул на часы – Б сейчас, конечно, чаёвничает. А с ней, может, и ещё кто-то. Узнать бы, одна она или нет, и тогда решить, стоит ли идт на кухню, но так не хочется… тем более, если там Г. Даже Ю и Л можно стерпеть, какими они ни были вредными, но Г был не вредным – он был убеждённым в правильном до вредности. И это порой мешало. Поэтому Ер не хотел идти. Но, может… стоит спросить у кого-то?       Е тихо втёк в кухню. К помешивала чай, глядя в одну точку, Б что-то увлечённо ей рассказывала, поглядывая через стекло в пышущую теплом духовку.       – Да, и знаешь, когда он вынул оттуда купюру…       К отвлеклась от чая и рассказа Б на мелькнувший сбоку невысокий силуэт.       – Погоди, – Б умолкла и повернулась. К постаралась мягко улыбнуться, что было сложно с её не очень-то выразительной мимикой, и обратилась к Е. – Неважно выглядишь.       Е кивнул. К ему нравилась, в отличие от П или Ф, – несмотря на отстранённость и даже некоторую суровость, чувствовалось, что она добрая.       – Не выспался. Солнце, – Е не стал вдаваться в подробности и полез в шкафчик с сушёными травами. Нещадное головокружение не утихало, но говорить об этом Е не хотел. Чаю – и всё наладится. Наоладьится…       – Может, тебе стоит… – начала было Б, но Е, найдя в шкафчике банку с чабрецом и забросив ароматные веточки в ситечко, уже переключил своё внимание на духовку.       – Что печёшь? – поинтересовался мальчик.       – Оладьи на кефире, – ответила К за Б.       – А, – просто отозвался Е. В ожидании, пока чабрец подкрасит прозрачную горячую воду, он сел на скамейку рядом с К и заболтал ногами.       – Их точно не нужно перевернуть? – спросила Б у К.       – По рецепту не положено, – отозвалась та.       В проходе к общему коридору мелькнула чья-то фигура. Б сощурила глаза, вглядываясь в неосвещённый угол.       – Ходят и ходят… – она вздохнула. – Уже который раз сегодня, – пояснила она на немой вопрос Е, – чтоб их. Голодающие.       – Волки Алтая, – закончила за неё К.       Е робким, но ловким движением забрал лежавшую перед ней чайную ложку, приподнял ситечко из банки, перемешал, отлил заварившегося чабреца себе в кружку. Вернул ложку, прошептав-пробурчав «спасибо», и уже в дверях кухни столкнулся с входящим Ж. Мужчина мягко поймал пискнувшего от неожиданности Е, чудом не расплескавшего кружку, и осторожно переставил в коридор.       Мальчик недоверчиво обернулся, сделал пару больших глотков – чтобы точно не расплескать – и отправился к себе.       Ер сидел на подоконнике в левом крыле третьего этажа.       Пожалуй, стоит упомянуть, что жилым был весь второй этаж (там же находилась кухня) и правое крыло третьего. Дом, где жили буквы, был вытянут наподобие старых общежитий в промышленных городах, и имел два входа: один посередине и один слева. Собственно, именно поэтому крылья и делились на правое и левое.       Итак, Ер сидел на подоконнике в левом крыле третьего этажа, обняв колени руками. Неловкая ситуация. Идёшь на кухню, тебе навстречу выходит Л – с лицом, как будто Ы сломал об него (лицо) гитару; подходишь к кухне – там ребёнок и К, на халяву не поешь; поворачиваешься на сто восемьдесят – идёт Ж. «Не вместе ли они опять?, – подумал Ер. – Как бы не переписывать после. Впрочем…»       С лестницы раздались шаги. Очевидно, Д проснулась – а у Ера проснулась социофобия. Парень неуклюже слез с подоконника, потянулся – тело затекло и отказывалось слушаться сразу – и поспешил убраться.       Е лежал на кровати и смотрел в потолок. Чай был выпит, и полчаса прошло, и в акварели он уже и сам изрисовался, и весь А5 заселил зверями, птицами, цветами и прочим, прочим, но – лучше не становилось. Буква свернулся калачиком и уткнулся носом в колени. Домой хочется…