Снег и тепло

▶️ Lana del Rey «White dress» В валиных глазах уютно - тепло, красиво, можно утонуть в его безграничном обожании. Дима не знает, имеет ли право на это всё, но вот они здесь - пьют лёгкое шампанское, передавая друг другу бутылку и касаясь рук, будто невзначай. На языке у обоих крутится дурацкая шутка про непрямой поцелуй, но они растягивают этот момент, хотят остаться здесь ещё ненадолго. Валентин смеётся, запрокинув голову, и на его длинных ресницах собираются тусклые лучики зимнего солнца. Пальцы у него красивые - барабанят бездумно по столу, всё откидывают назад мешающие растрёпанные волосы. - Можно заплести? - спрашивает Дима, почему-то краснея. Руками уже тянется к расчёске, а Гашпаров кивает, не открывая глаз. Солнечные зайчики отражаются от большого зеркала в резной раме - по лицу Вали рассыпаются крохотные пятнышки света, чёткая тень ложится под скулой, нос с горбинкой жадно вдыхает, когда Дима осторожно кладёт ладони на синие пряди. Те ластятся к рукам послушно, а Валентин вдруг открывает глаза. Ему так сидеть неудобно, Дима это понимает, но так хочется подольше остаться в этом взгляде, утонуть ещё глубже. На него никто так не смотрел. Что ты во мне нашёл такого, чего не видел _он_, хочет спросить Дима, но, кажется, такие вещи не произносят вслух - это должно читаться по глазам. В глазах Валентина Дубин видит только бесконечное обожание. Заплетать длинные синие волосы - почти медитативно, очень приятно, а ещё отзывается затаённой болью глубоко внутри - под содранными давно пластырями всё ещё болит. - Красиво, - Гашпаров бросает долгий пристальный взгляд на себя в зеркало, делает глоток шампанского: Дубин следит со стыдной внимательностью, как дёргается его кадык, как заклееные пластырями пальцы обхватывают горлышко бутылки. А что ещё они... Чёрт. - Оказывается, ещё помню, - хмыкает Дима, неохотно отнимая руки от тёплых валиных волос - те шелковистыми тяжёлыми косами падают на сильные плечи, струятся ещё ниже. - На ком учился? Дима хмыкает горько. На ком он учился? На ком он учился... Он забирает аккуратно бутылку из красивых валиных рук, отпивает большой глоток, едва не давясь. Пузырьки мигом прошибают до костей, раздирают голову на части. Дима смотрит долгим взглядом во внимательные тёплые глаза. - Когда мне было восемнадцать, мы с Игорем начали... не знаю, просто спать? Он никогда не говорил о большем, - Дима забирается на кресло с ногами - это валино кресло, оно хранит его терпкий кофейный запах; Дубин раздувает ноздри, втягивая его в себя, успокаивается. - Через три года он сказал, что женится, и что, если я хочу продолжать с ним спать, я должен быть для всех другом семьи. Дима выдыхает тяжело. Вскрывать старые раны оказывается намного больнее, чем он думал, - даже успокаивающий валин запах не перебивает всплывший в памяти другой - древесные нотки, что-то цитрусовое. А ещё - пренебрежительное и грубое почти; ведь души тоже пахнут? - У Игоря и Иры родилась милая дочка, - медленно говорит Дубин, стараясь не дышать: боится, что боль плеснёт через край переполненной чаши. - На ней и учился косы плести, Валь. Лёгкие колет от коротких поверхностных вздохов, но его истерик Гашпаров точно не заслужил. Почему он вообще здесь сидит рядом, позволяет заплетать его чудесные волосы? Почему с ним вместе пьёт дешёвое шампанское из ларька, куда они бегали даже без курток, смеясь, как дети? Почему смотрит так, будто Дима достоин таких взглядов? - Я хотел бы отпиздить его до кровавых соплей и пустить на корм червям, - вдруг говорит Валентин, заставляя Диму удивлённо распахнуть глаза. Он раньше не слышал этого тона - в низком голосе плещется угроза и ненависть, а парень похож на сжавшуюся перед прыжком партнеру. Грациозный, опасный, и красивый настолько, что Дима, кажется, ловит крохотную клиническую смерть. - Валь, ты... - Нет, Дима, не я, - строго перебивает Гашпаров. Хмурит густые брови, забирает из ослабших диминых рук бутылку, допивает оставшееся, а потом вдруг пересаживается на подлокотник кресла, склоняется ближе, рукой упираясь в стену. - Как он целовал тебя? Дим, тебе это нравилось? Расскажи мне, как он тебя целовал... Дима на миг глаза прикрывает - страшно так, что ужасом пробирает до костей; валин голос заползает слишком глубоко, под самые пластыри, растекается по обнажённому болящему сердцу. Он осторожно опускает ладонь на розовеющую от алкоголя щёку, и смотрит прямо в тёмные глаза - его затягивает в валин взгляд, как будто в чёрную дыру, расщепляет на молекулы. - Ты лучше будешь, - отвечает он едва слышно, дурея от своей смелости, слышит шумный вздох рядом, и пальцами ведёт ниже. Подушечки очерчивают контур тонких губ, а под кожей звенит напряжение - лучше же будет, правда? Валентин ждёт ещё секунду, будто давая время передумать, а потом... Блять. Что-то у Димы внутри с треском ломается, когда мягкие до одури валины губы прижимаются к его так, будто он произведение искусства. Будто он хрупкий и крохотный, и Диме так хочется затеряться в этой бесконечной ласке, больше никогда не найти дороги назад. Впервые за десять лет его отпускает, клетка распахивается, границы сметаются под мягким напором Гашпарова, а все ебучие димины принципы летят к чертям и крошатся в пыль. Его никто так не целовал. *** Через два дня Валентин приходит со сбитыми костяшками - и целует бесконечно долго, тактично не замечая текущих по диминым щекам слёз.