Снег и тепло

« А вы не знаете, почему живот болит? Там же сдохли все бабочки, до одной » Скребло внутри погано, неимоверно. Хотелось выдрать себе внутренности - он бы сделал это, если бы мог. Тело рядом пошевелилось, вздохнуло и принялось одеваться. Смотреть в его сторону было откровенно неприятно. - Малыш, деньги, - напомнил сиплый мурлычащий голос: не тот, вообще не тот, даже близко не стоял. Сука. На самого себя злости не хватало. Кирилл, не глядя, полез в тумбочку, выудил оттуда тонкую пачку купюр. Протянул в пустоту - пальцы тут же выхватили, шелестом бумаги пересчитали, удовлетворённо фыркнули. - Что бы я без тебя делал, малыш, - Кирилла чмокнули в щёку - дёшево, бесчувственно, губы не такие нежные, как те, другие. - Проваливай, - прохрипел парень, чувствуя подступающие слёзы. - Слышишь, Кость, проваливай! - Ой, вот только не начинай ныть, а, - Гречкин почти наяву увидел как сморщилась красивое лицо. - До пятницы, малыш. Минут пять ещё чем-то шумели, что-то падало, а потом - хлопок двери - удаляющийся топот ног, лёгкий свист - и гробовая тишина. Давило на мозги, глаза болели под зажмуренными веками. В тишине мелькали знакомые - чужие - далёкие - образы, силуэты, носилось что-то тёмное. Больше часа он лежал апатично, уткнувшись покрасневшим мокрым лицом в подушку. Сам виноват - Костя так и сказал в первый раз - не надо было делать хуйню, Кирилл. Ты долбаёб, Кирилл. Не всех можно купить, придурок. Костю купить можно - всегда было можно. Костя не брезговал ничем, и получал деньги всеми возможными способами: мораль и легальность в его системе ценностей сосали похлеще самого Кости. Директорский сынок был удобным заработком - постоянным, привычным и хорошо приносящим. Это, по сути, было единственной причиной, по которой Костя Птицын оставался в колледже, прикрываясь работой настройщика. Гречкин оторвался от кровати и в темноте вечерних сумерек заварил чай. Живот рычал, требуя еды, но Кирилл даже не посмотрел в сторону холодильника: не хотелось ничего, ни есть, ни спать, ни жить. Хотелось уснуть вечным сном, а всё остальное оставить на потом - особенно поганые, тяжёлые мысли. Голова упала на скрещенные руки. Напиться, что ли? Только ведь не станет легче - он проверял. Ни наркота, ни клубы, ни алкоголь не могли вытравить из сознания рыжие волосы, звонкий смех и голубые глаза. А ведь Кирилл тоже имел со встреч с Костей свою выгоду. На своего брата Птицын был похож бешено - почти одно лицо. Только глаза жёлтые, и стрижка короткая, а ещё терпкий парфюм и слишком вычурные шмотки. Но когда он раздевался - не отличить было почти. Только проводя ладонями по горячему знакомому телу, Гречкин думал о другом - не таком ладном, не таком сильном теле, но всё ещё самом привлекательном. Костя знал - в конце концов, чувствами с его стороны и не пахло: пахло жаждой денег и полным безразличием. Костя знал и не осуждал. Косте было кристально похуй - подумаешь, что удары на заднице ощущаются отчаяннее, чем они обговорили заранее. Подумаешь, изо рта Кирилла каждый раз вырывалось чужое имя - Серёжа, Серёжа, это всегда был Серёжа. Ещё Костя знал, что Серёжа теперь о Гречкине и не вспоминает: у брата всё теперь отлично, новая жизнь, можно сказать, новая любовь - до жути крепкая, Птицын не чувствовал в себе даже зачатков таких чувств никогда. Он привык - к жадным рукам, к высоким стонам, к шелесту купюр, к зарождающимся в чужих глазах слезам сразу после. Костя знал, и Костя привык. Это работа, своеобразная, но хорошо оплачивамая. Но тогда почему каждый раз, выходя из знакомого подъезда, он поднимал лицо к небу, чтобы непрошенные слёзы не наворачивались на глаза? Почему он так отчаянно мечтал хоть раз услышать своё имя? И почему шелесту купюр он впервые в жизни предпочёл бы путающиеся в коротких волосах пальцы и тихий ласковый смех? Костя знал, почему, и хотел бы забыть эту причину раз и навсегда: может, тогда он смог бы двигаться дальше? Нет, не смог бы. И это, к сожалению, он тоже знал.