Снег и тепло

▶️ Ночные снайперы «Раскалённые» Человек, который сошёл с ума знает меня наизусть, Видит меня насквозь даже при свете дня. Я шепчу: «Как тебе удалось... Как тебе удалось дождаться меня?» Дима просыпается медленно, неохотно и очень лениво. Приятная нега разливается по телу, размягчая мышцы и срывая покров вечной усталости. - Привет, любовь моя, - тихий шёпот мурашками оседает на затылке. Дима улыбается и неосознанно кивает, растворяясь в ласковых объятиях. За окном грохочут салюты - второе января, - вечер бросается прочь от снопов ярких искрок. И в душе́ у Димы такое же безумие, сплошь взрывы и фейерверки, красочно разгоняют застарелую ночь. Валины руки - везде - всюду - окружают ореолом тепла, ласкают, нежат, и это так приятно, что Дубин вынужденно жмурится, мотая головой - только бы не расплакаться. Нельзя плакать, нельзя-нельзя-нельзя... - Дим? Что-то не так? - обеспокоенно шепчет Гашпаров, разворачивая его лицо, широкими ладонями ласково обнимает щёки, пальцами гладит скулы - и это бросает за грань. - Да почему, Валь, почему! Я не... не понимаю, честно... - Дубин прижимается ближе, лицом утыкается в валину шею, чувствуя ладони на шее, на талии, везде - и это необходимо, как воздух. То, какой он понятливый, - страшно, прекрасно, лучше и быть не может. - Хей, послушай? - валины руки осторожно ложатся на дрожащую спину, считают позвонки. - Я люблю тебя за _тебя_, понимаешь? То, что Игорь был мудаком, это только его вина, - димино лицо вновь оказывается в плену ласковых ладоней. - Я вижу, что ты пытаешься быть лучше, чем ты есть, но правда в том... Дим, в том, что для меня ты уже идеальный, я безумно тобой горжусь. Не нужно стараться ещё больше, просто... просто отдохни от этой гонки. Ты _уже_ самый-самый, поверь. Чарующий низкий голос обволакивает с головы до ног, синие волосы путаются в диминых пальцах. Всполохи салютов озаряют серые глаза, тонут в них яркие искры, Дубину больно в них смотреть - обжигает искренностью, завораживает желанием. - Валь, я... чёрт, я... - Дима беспомощно всхлипывает, цепляясь за чужие руки, сплетая пальцы, впиваясь сознанием в бархатный голос. - Просто позволь мне... доверься, прошу тебя... Серые глаза смотрят так серьёзно, обеспокоенно, а на дне пылает тёмный огонь, разрастаясь с каждой секундой. Дубину так хочется видеть это пламя ближе, хочется окунуться в него, забывая обо всех, кого оставил позади, забывая холод жестоких рук - далёких и чужих... - К чёрту, Валь, я хочу... - Дима хмурится на миг, а потом отчаянно жмётся губами к губам, ладонями чертя рваные кривые от скул до пульса. Ближе, ближе, ближе, бьётся в голове, сердце пульсирует в гло‌тке. - Уверен? - заполошно шепчет Гашпаров, пальцами неосознанно почти забираясь под футболку - подушечки бродят возле самой кромки, не задирая одежду, ожидая мучительно. - Я только боюсь... - говорит тихо Дима. То, как ему важно сказать это сейчас - иначе взорвётся что-то внутри, и с треском сломается. - Понимаешь, Игорь... он... - Забудь обо всех, кто тебя целовал. ...и внутри всё же ломается древняя, как мир стена, когда ласковые пальцы выжигают на оголённых боках дорожки. Ладони, что неосознанно бегут ниже, касаются так правильно, так нужно, что Дима выгибается всем телом, впервые чувствуя такой пожар внутри, глубже сердца и души, где-то в первородной глубине. Старается ближе - ближе - чтобы ни миллиметра между телами, чтобы вплавиться в него, такого родного, такого нежного. Чтобы до боли и слёз, до размазанных по щекам солёных дорожек, до дрожи пальцев, лезущих везде одновременно. Валины губы на губах, на шее, на трясущихся пальцах - ближе некуда, но хочется, хочется ещё ближе, ещё чуть-чуть... - Я люблю тебя, - задушенно шепчет Дима, прежде, чем с головой окунуться в чёрный огонь чужих глаз, провалиться в дикое безумие, ощущая безудержное аллегро сердца. *** Гашпаров достаёт салфетки откуда-то из-за спины, как волшебник достаёт кролика из шляпы. - Ты в порядке? - тихо шепчет он, губами касаясь виска. Дима улыбается чуть заметно, кивая, улыбка дрожит на чужой шее, считая успокаивающийся медленно пульс. - С тобой - всегда, - едва слышно говорит Дубин, а потом ещё тише: - И я правда тебя люблю, Валь. Валентин тихо смеётся, счастливо сияют фейерверки в серых глазах, из которых неспешно уходит огонь, оставляя за собой пепел покоя. - Спасибо, что позволил позаботиться о тебе, - ласково бормочет он, ладонями оглаживая димино тело. Приятно, до дрожи приятно чувствовать его заботу - настолько, что Дима снова начинает плакать - но так облегчённо, что Гашпаров даже не спрашивает. Только руками гладит, сжимает, ласкает, а губы трепетно сцеловывают влагу со щёк. - Прости, что постоянно говорю про Игоря, правда, - вдруг серьёзно говорит Дубин. - Я не сравниваю, ты не подумай, просто... мне так необычно то, что ты делаешь, что я... ну, знаешь... - Я понимаю, Дим, - хмыкает Валентин. Руки на миг замирают на диминой спине, голос незаметно срывается. - Просто думай о том, что со мной тебе ничего не угрожает. Я никогда не нарушу границ, клянусь тебе. Ладони вновь ласкают теплом, но где-то глубоко внутри поселяется странное ощущение - Дима не берётся его идентифицировать, боясь хрупкой мыслью разрушить свою нежную стабильность. Хочется поддаться блаженному забытью ласки знакомых рук, но Дима знает - это оформится в полноценную мысль, сто́ит задуматься об этом чуть дольше. «Слушай, ты тряпка, и ты не достоин ничего, кроме ебли, понял? Не бери на себя слишком много, ты всего лишь временная подстилка, пока жена на работе» Дима закрывает глаза, холодным носом тычась в валину шею. Прогонять прошлое тяжело, но ещё тяжелее осознавать, что прошлое не врёт.