Снег и тепло

Кирилл дрожит весь, с ног до головы вымок под влажным снегом: приставучие водянистые хлопья облепили одежду, волосы, кеды превратились в валенки. – Я тебя убью, Макаров, – хмурится Олег, пинком отправляя парня в душ. – Волче, мне надо домой, я же только забрать приехал... – Рот закрыл и греться, – отрезает Волков, и под его тяжёлым взглядом Кирилл сдаётся. – Только Шуре позвони, пока я в ду́ше, – бурчит он, заползая в ванную. Где-то на краю сознания угукает Олег, слышно ход часов в кухне, далёкий визг чьей-то сигнализации. Кирилл с улыбкой мысленно благодарит Волкова за горячую ванную, медленно стаскивает с себя одежду и забирается в воду. Он ещё дома сказал Саше, что вернётся только к вечеру, но сделать все дела получилось быстрее – так что теперь можно расслабиться в горячей воде и немного подумать. Клубы пара окутывают с ног до головы, влажный воздух вдыхается тяжело, будто придушили. Длинная тоненькая трещина на потолке завораживает. Что-то медленное, тяжёлое ворочается внутри, раздражает и бесит, но ещё – покалывает предвкушением. Серое небо, уже который день изливающее потоки мокрого снега, не даёт ни лучика тепла. Ну и хуй с ним, с теплом, думает Макаров. Тепло – это когда Шура мягко смотрит своими синющими глазами. Когда Шура обнимает, будто боясь на секундочку выпустить из рук. Когда Шура судорожно дышит куда-то в шею, входя глубже, руками дрожащими оглаживая взмокшее тело. Тепло – это когда Шура. Кир сползает в воду с головой, на миг окунается в бесконечное спокойствие и тишину – почти как у Анастасии Семёновны дома, далеко в горах. Шура сказал, летом опять съездят обязательно. Выныривает на поверхность, оставаясь до подбородка в горячем – накатывает вдруг, как и всегда, как каждый чёртов час. Это уже бесит, уже все руки стёр, да сколько можно, can we skip to the good part, и всё такое... Разумеется, что в голове Саша, а кто ещё там может быть? Весенний гормональный взрыв – такой пиздец, думает Макаров, неохотно выползая из воды: дрочить у Олега в ванной он ещё не додумался, и хорошо, а то ещё придёт в голову чем тут сам Олег занимается со своим рыжим – блевать потянет. Но лёгкая тошнота – уже сейчас. И утром, и ночью, почти не проходит, и заставляет постоянно хотеть, господи, мне не пятнадцать, думает Кирилл. Думает – и в очередной раз за день (они уже не считают, какой) лезет к Саше. У того аппетиты – дай бог, но даже он иногда устаёт от обилия кириллова желания, потому что это ебаное обострение Синицына каким-то, блять, чудесным образом обходит стороной. Впрочем, Кирилла он не оставляет один на один со своими проблемами: когда не хочется, помогает руками, ртом, игрушками, шлёт нюдсы в бесконечных количествах, что угодно, Кирюш, только бы тебе хорошо было... Полотенце падает из рук. Макаров обнаруживает себя опирающимся на ванную, разглядывающим своё отражение. Мда уж, картина маслом, блять: зрачки затопили радужку, щёки неровными красными пятнами пошли, рот пересохший по-дурацки приоткрыт. Если обычно во время... он выглядит вот _так_, то как Саша вообще может его хотеть? Опускать глаза вниз и нужды нет, итак понятно, что тонкая ткань спортивок не делает лучше: каждое прикосновение мягкой ткани прошибает током. Кирилл хлопает дверью почти оглушительно – Олег тут же с любопытством высовывается из кухни, и... – Ты чё там делал? – лыбится, придурок. Макаров дёргает плечом, раздражённо скалится, рычит: – Ничего, Волков, но мне домой надо... Давай сюда, я поеду. Олег – слава всем богам планеты – вопросов не задаёт и не задирает, но выглядит так ехидно, что хочется ему по морде дать. Это желание у Макарова перманентно возникает ко всем вокруг, чёрт бы побрал это весну, ссать и срать ей кровью, блять. – Забирай, – Волков протягивает здоровенную книгу, от веса которой у Кирилла оттягивается вниз рука. «Подвижной контрапункт строгого письма», читает он, передёргивая плечами: это дерьмо слегка остужает пыл, особенно всякие корни и интегралы, аккуратно выведенные на обложке рядом с нотами. Когда Олег передаёт книгу, его рука слегка касается руки Кирилла – и того прошибает мурашками с ног до головы. В мыслях только горячие шурины руки, невзначай касающиеся кистей, поясницы, шеи – но любое прикосновение, любое мимолётное тепло сейчас чувствуется почти больно и так необходимо. – Спасибо, я пойду, – механически выдавливает из себя Макаров, отрывая руку. Олег его раздражения, конечно, не чувствует, и не надо: Олег хороший, Олег не заслужил его бешенства. – Давай-давай, пиздуй, – Волков тактично не замечает ступора Кирилла, легонько подталкивает в спину, понятливо не обнимая, как обычно при прощании. В дверях Макаров сталкивается с вернувшимся откуда-то Серёжей – отскакивает от него с тонким визгом, и мигом скатывается по лестнице на улицу, спиной чувствуя удивлённый взгляд. Ехать в автобусе в час пик – пытка грёбаная, по чувствительным рукам мажут чужие ладони, кто-то в толчее прижался спиной к груди, стиснули сзади, в шею дышат шумно. Кирилл жмурится быстро, всеми силами вспоминая что-нибудь противное – но ничего не помогает унять рваные неровные всполохи огня, терзающего внутренности, сдавденного тесной клеткой рёбер. На улицу Макаров вываливается в надежде на прохладу – но жёсткие порывы ветра касаются тела везде, пробираются под одежду, и это бесит, господи, как это бесит! Какое блаженство, что до дома всего сотня шагов – каждый из них поднимает в груди что-то мощное, большое. Тяжёлое ожидание неуклюже ворочается внутри, царапая нежные лёгкие, не давая вдохнуть. Каждый шаг до подъезда, каждая ступенька лестницы до двери, каждый миллиметр, на который поднимается рука, чтобы позвонить в звонок – адски долго тянутся. За дверью слышится торопливый топот, и каждый шурин шаг – там, за дверью – всё ближе – бьёт по мозгам набатом. Кирилл подбирается, как сеттер, завидевший добычу... – Детка, ты долго, что... ...и набрасывается на Сашу, словно грёбаный ураган Катрина, сам от себя не ожидает такого напора. Саша тихонько посмеивается, прижимая к себе плотнее, ближе, и одной рукой тянется закрыть дверь. Взбесившееся пламя внутри неожиданно на миг утихает, когда Кирилл слышит грохот закрывшейся двери. Утихает – и сразу же разгорается вновь, но уже правильно, ровно и сильно, без перепадов, не обжигая, а расплавляя. Кирилл почти скулит от родных рук, обвивших плотно талию, от сашиного дыхания, так правильно и мягко оседающего на шее, от тёмного взгляда, тревожащего что-то внутри, глубоко, намного глубже гормонов и ощущений. Саша же мягко забирает из чужих рук тяжёлую книгу – Кирилл забыл о ней, едва выйдя от Олега – и ласково гладит ладонью покрасневшую щёку. – Хороший мой, ты горишь весь... – он ласково щурится, увлекая за собой в спальню, осторожно ступая спиной вперёд, шаг за шагом: Кирилл идёт за ним, будто баран на привязи, бездумно следуя за расплавленной желанием радужкой. И, когда шурины колени упираются в кровать – он падает на неё спиной, а потом подмигивает совсем по-юношески, мягко. Макаров всё-таки тихонечко скулит, не в силах вынести это всё, и осторожно опускается сверху, вцепляясь пальцами в крепкие сашины бёдра: в голове на репите «ох, твою мать» и больше ничего, а под руками родное желанное тело. И неожиданно внутри утихает: будто Саша посадил на поводок его грёбаные гормоны, а потом ещё пальчиком погрозил, мол, не беситесь. Хочется сказать – много что хочется сказать, – но Кирилл не говорит ничего, только прикусывает шурину шею с быстро пульсирующей жилкой. И чувствует, как половина всего этого пламени внутри передаётся Саше – они как сообщающиеся сосуды, и делить весну на двоих становится очень просто. ~