Снег и тепло

Олег открыл глаза. Точнее, чуть-чуть приоткрыл, тут же жмурясь от яркого света, пробивающегося в окно. В голове роились дебильные вопросы вроде – кто я?, где я?, когда я?, а под боком шевелилось что-то сонное, тёплое и отдавливающее руку до поганых ёжиков. Спина затекла так, что пошевелиться не казалось возможным, нога была вывернута в неудобной позе, а сияние снега под солнечными лучами за окном как бы намекало на то, что сейчас уже день. Но Волкову было так спокойно, тепло и замечательно, что он сквозь силу улыбнулся, поглаживая ноющее тело рядом. - Олег, это пиздец, - констатировал Разумовский из-под бока, щекотно дыша куда-то в шею. Голос у него был словно отменная наждачка, хриплый и резкий - ну точно ворона. Волков в ответ промычал что-то нечленораздельное, хмыкнул и потянулся куда-то вбок, мастерски выуживая из недр преисподней мобильник. Последний процент заряда осветил время (14:24) и дату (03.01) и гордо удалился, пискнув напоследок высоко и уныло. Олег проморгался и огляделся. Они с Серёжей лежали в ванной. Через два часа с горем пополам выползли в комнату, предварительно отмывшись и собрав по всей квартире бутылки и упаковки от чего-то, что идентифицировать не хотелось никому. Прихватили с собой чай, остатки торта и салатов и новую пачку презервативов, и устроились на диване доедать, допивать и трахаться. Уже под ночь, когда сил не осталось совсем, Олег прижал тёплого разморённого Серёжу к своей груди и поцеловал в макушку. - Помнишь, ты говорил, что Вадим Владиленович твой лучший друг? Расскажешь? - тихо попросил он. Серёжа хмыкнул ностальгически и устроился удобнее. - Ну что ж, с нами Вадик был знаком с пелёнок... *** С Разумовскими Вадик Драконов был знаком с пелёнок, а их семьи дружили, сколько они себя помнили. С пелёнок Серёжи и Кости, естественно, ведь когда те родились, Ваденька отмечал свой второй день рождения. В роддом он ехал, трясясь на заднем сидении отцовской машины, перепачканный тортом и жутко счастливый: у него будет целых два братика! И что, что родятся они у тёти Веры и будут совсем на Вадика не похожи? Он будет их любить всё равно, и никогда-никогда не бросит. И когда мальчишке первому разрешили взять на ручки вопящее сморщенное нечто с пиздопротивным личиком («Вадюш, это Серёженька»), он в своём решении только утвердился. Ещё несколько спокойных и счастливых дней рождения (теперь их было в два раза больше!) Вадик запомнил навсегда. Эти деньки были светлыми, мягкими, наполненными яркими солнечными лучами и пузырями газировки. Драконову казалось, что, если бы они жили в мире Гарри Поттера, то это было бы тем самым воспоминанием, помогающим вызвать патронуса. Когда Вадиму было девять, всё пошло по пизде; и, если быть честным, то шло бы по пизде до сих пор, не будь рядом Серёжи. Для маленького Вадика и ещё более маленьких Серёжи и Кости слова «взрыв газа в жилом доме», мало что говорили. Но уже через три дня Серёжа хватался за руку Драконова, не сдерживая слёз, и спрашивал, почему их родители лежат в красивых ящиках. А Вадим не плакал, не хотелось совсем, он вообще убедил себя, что ничего ему не жаль их всех, и не больно вовсе, и совсем-совсем не страшно, что будет дальше. Он тогда не был уверен верен, что то самое «дальше» у них с Разумовским вообще будет. Дальше, конечно, было, куда же оно денется. Дальше наступило через пару дней, хлопнув дверью детдомовской комнатки на четверых, – помимо Вадика с Серёжей в ней жили ещё двое мальчишек. Один из них, высокий, тощий, как оглобля, и дерзкий тут же пристал к Вадиму, тыкая ему в лицо своим ростом: – А чё, сестрёнка твоя что ль? А чё она тогда с нами? – Это Серёжа, и не смей его так называть, – отчеканил Драконов и в ответ тыкнул кулаком под нос тощего. Тот кулак, видимо, оценил, и к Серёже больше не лез. Второй же пацан был тише воды, ниже травы, и боялся даже пикнуть в присутствии Вадима. Серёжу он почему-то обходил за три версты и даже не дышал в его сторону. Как потом сказал тощий – Витька – Денис был странным с детства, все уже привыкли. Почему Костя с ними не живёт, Вадим не пытался объяснить даже себе - сухие слова строгой воспитательницы о новых родителях, которые больше одного не потянут, мало чем утешали. С новыми правилами мальчики освоились быстро, они оберегали друг друга, заботились друг о друге. И когда Вадику исполнилось семнадцать, а Серёже – пятнадцать, им показалось очень логичным залезть друг другу в штаны, и таким же логичным – начать встречаться. Потому что если не друг с другом, то с кем вообще? Впрочем, не прошло и двух месяцев, как гормональный бедлам в юных организмах поутих, оставив за собой неприятный шлейф неловкости и ностальгии по старым добрым временам. И вот, однажды после оглушительно чудесного секса, Серёжа сказал не менее чудесную фразу: – Вадь, хуйня какая-то выходит. Вадик обтёр Серёжу полотенцем и помог переместиться на кровать. По-дедовски вздохнул: – Раньше было лучше. Серёжа прыснул со смеху и предложил дружить. Вадик согласился. Ещё Серёжа предложил: – Если к тридцати мы не найдём любовь всей своей жизни, то поженимся в Мадриде и уедем жить в горы. Вадик опять согласился. Оставшиеся до выпуска Вадима из детдома два года парни посвятили тому, чтобы научить Серёжу драться. Если раньше под рукой всегда был огромный, стрёмно ухмыляющийся Драконов, то теперь парню предстояло остаться в гордом одиночестве – это пугало. В первую очередь тем, что острый на язык Разумовский нажил себе воз и маленькую тележку неприятелей, которые были бы не против надавать по выёбистой морде. Почти сразу выяснилось, что рукопашная явно не для утончённого Серёженьки, поэтому остановились на ноже. Они тренировались на спизженном с кухни ножичке, сбегая вечерами через дыру в заборе. Пили газировку, сидя на крыше, болтали об искусстве и мечтали поступить в Москву. А на шестнадцатый день рождения Вадим при всех подарил Серёже дорогой красивый охотничий нож. Тот улыбнулся маниакально, и так профессионально покрутил в пальцах, что толпа вокруг немного расступилась. Теперь Вадим был за Разумовского почти спокоен. Сразу после детдома Драконов отправился в армию. Они договорились встретиться через два года в Москве, когда Вадик переведётся на второй курс исторического и будет снимать хотя бы однушку, а Серёжа поступит на программиста. Парни поддерживали связь так часто, как могли, но им всё равно жутко не хватало друг друга – привыкшие идти по жизни рядом, сцепив ладошки, они теперь не знали, куда себя деть, с кем поговорить, кому рассказать самое интересное. И те пару часов по воскресеньям, что Вадиму в армии выдавали телефон, Серёжа проводил на заброшке, на той самой крыше, где ещё недавно сидел с Вадиком и пил дешёвый дюшес. Вадим рассказывал армейские байки – Серёжа ругал Василину Викторовну за несправедливую оценку на контрольной. Вадик рассказывал про нового знакомого – Серёжа смеялся и говорил, что Витька наебнулся с лестницы. Когда Разумовский приехал в Москву, то понял, что из армии, помимо тупых шуток и дополнительной горы мышц, Вадик притащил предложение работать на какого-то важного хера-мафиозника. Вот тут-то и объявился блудный братец - слёзно молил о прощении за то, что не поддерживал связь и не помогал, а потом вообще расплакался. Вадим с Серёжей переглянулись, пожали плечами и пригласили работать с собой, предварительно зарекомендовав Костю, как отличного бойца (где он научился так отменно драться, решили не уточнять). Тогда это казалось отличным решением - и брат снова рядом, и семья, вроде, восстановлена. Только уже через месяц стало ясно, что Костя Птицын, взявший фамилию приёмных родителей, изменился так, что ничего от прежнего в нём не осталось. Это, в принципе, было вполне логично, ведь последний раз братья виделись почти двадцать лет назад. И сначала даже жутковатые замашки садиста не казались ни Вадиму, ни Сергею, ни - как ни странно - Дагбаевым ненормальными. Ну подумаешь, вместо рядового приказа прирезать очередного врага клана Константин притаскивает в особняк куски плоти на кожаном плаще и сердце в кармане, и ухмыляется так психовано, что впору сбежать. Но Вадим был занят телохранением золотого малолетнего наследника и параллельно зарождающимся с ним романом, а Серёжа, словно ребёнок, радовался тому, что здесь его способности в программировании наконец-то ценят и уважают. Возможно, именно поэтому убийство Костей матери Алтана стало ударом не только для членов клана, но и для Вадима с Сергеем. И то, насколько нелепо это было сделано, наводило на определённые мысли. Громкие красивые убийства были, естественно, в духе Птицына, однако в этот раз что-то было не так - и это заметили все, даже живой тогда ещё Баатар Дагбаев. Что он там увидел в Константине, непонятно, но, то ли не отличался любовью к мёртвой дочери, то ли не желал заморачиваться с устранением, но факт был в том, что он просто выгнал Костю, пригрозив на всякий случай. Только после отъезда Птицына из поместья Дагбаевых Сергей узнал о Мальвине - парне, с которым у Кости был роман. Шура приполз в комнату Разумовского пьяный в хлам, и очевидно не отличив одинаковых внешне братьев, высказал Сергею в лицо такую тонну дерьма, что тот только глазами хлопал, вдыхая пары́ дешёвого вина. Подоспевший Вадим разрулил ситуацию, отвёл ревущего Шуру спать, напоил валерьянкой и самого́ Сергея, а потом ещё полночи обнимал дрожащего от ужаса друга. Только что, кажется, осознали они всю степень безумия Птицына - тот совершенно не понимал, что делал, и не было в его поступках ни грамма осознанности. Прошло ещё два года, Разумовский заочно закончил МГЛУ по специальности «Библиотечно-информационная деятельность», а потом последовал за Вадимом и его мелким любовником в тихий провинциальный городок. Золотой мальчик изъявил желание поступать на флейту в самую жопу мира, Вадим потянулся за ним, как хвост, и Разумовского утащил за собой. Это оказалось отдушиной, позволяющей забыть весь былой пиздец, остановиться и осмотреться кругом. Оказалось, что жизнь полна всяких интересностей и приятностей, и Сергею она более чем понравилась такая - о чём он незамедлительно сообщил Вадиму. Успешно устроившись в музыкальный колледж работать, Сергей ещё не знал, что уже совсем скоро в старенькие двери библиотеки войдёт человек, который заставит его вновь дышать, сбрасывая с себя оковы былого ужаса. Стоило семнадцатилетнему Олегу Волкову поступить на теорию музыки, как Разумовский потерял всякий покой, а кошмарные сны о былой службе в клане заменились вполне недвусмысленными эротическими фантазиями. Однако тогда же в колледже появился и Костя Птицын - чему не были рады ни Сергей, ни Вадим, ни тем более юный Дагбаев. Но, как ни странно, Константин сидел тише воды, ниже травы, чинил рояли, трахался с местным мажорчиком за хорошие деньги и в целом не мешался под ногами. *** - А что Шура? - спросил Олег, обнимая Серёжу со спины. Тот расслабленно откинул голову на волковское плечо и едва заметно улыбнулся. Снег за окном валил мягкими хлопьями, неслышно оседая на крышах домов, а на затылке ощущалось чужое тёплое дыхание - это было приятно. - Он извинялся передо мной долго, что шугается от меня... Я его не виню, знаешь, мы с Костей очень похожи, - Разумовский хихикнул тихонько, неосознанно поглаживая устроившиеся на его талии ладони. - Кстати, я рад, что у них с Кириллом всё так хорошо сложилось. Шура заслуживает большой любви. Ёлка - единственный источник света в комнате - ласково переливалась огоньками гирлянды, сверкала всполохами дождика на зелёных ветвях. - Надеюсь, он о Косте и не вспоминает, - задумчиво проговорил Волков, натягивая на них двоих плед. Третье января провожало небо яркими салютами - они, кажется, не собирались кончаться вовсе. - И я надеюсь, - шепнул Сергей, изворачиваясь в чужих руках, чтобы обхватить парня всеми конечностями и устроить подбородок на его плече. - А ещё я рад, что у нас с тобой всё тоже сложилось, - совсем тихо добавил он. Слова почти утонули в грохоте фейерверков за окном, но Олег слышал его всегда, даже если голос был слаб и тих - и Разумовский был благодарен за то, что не обо всём обязательно говорить вслух. - И я тебя, Серёж. И я тебя.