Снег и тепло

Круговерть дел закручивается, только к восьми вечера удаётся продохну́ть. Привычно тренькает уведомлением телефон – Дима устало переворачивает его экраном вверх и медленно листает экран блокировки. Длинно вздыхает и расплывается в вымученной улыбке, подпирает ладонью щёку. Тусклый свет настолькой лампы изредка мигает, и за те секунды, что Дубин пялится в экран, она моргает пару раз, будто бы подмигивая. « Дим ну( » Он легко смеётся, тихо-тихо, чуть прикусывает губу. Заставляет руку замереть, не отвечать и ждать. « Обещал освободиться через десять минут, а уже почти двадцать прошло( » Дима оглаживает взглядом каждую буковку, наяву почти видит обиженно надутые валины губы, воображает, как он постукивает по асфальту тяжёлым носком берца, измеряя шагами крыльцо колледжа. Так безумно греет его фанатичная ненормальная забота – кажется, разреши Вале, он бы сожрал целиком. Дима никогда не был против. « Прости, Валь, » Стирает. Чушь какая-то. Ему извиняться не за что, но в груди теплится глубинное, неосознанное, груз вины – чужой вины, что он на привязи тащит за собой, словно пушечные ядра, прикованные намертво к лодыжкам заключённого. « Я уже одеваюсь, Валь » Да, так лучше. Никаких «прости» на пустом месте, Валя так просил, а значит, будет доволен – большего Дима и не хочет. Обнаруживает, что и правда одевается: на одной ноге уже красуется ботинок; за бумажной волокитой он и забыл, что начал собираться домой. Всё-таки набирает ещё быстро: « Спасибо, что подождал, правда. Меня просто задержала Юля Пална » – и быстро закрывает диалог. При встрече Валя, конечно, обеспокоенно сопит, выпытывает, что случилось – а Дима не знает, как ему объяснить, что не _случилось_, а _случалось_ в течение половины его чертовой жизни, и теперь давит беспочвенной тревогой на самые больные места. Дубин сваливает всё на работу – не извиняется ни за что, – и это срабатывает. На время удаётся усыпить валину бдительность. * * * Застревает, как кость в горле. С Игорем не видеться не получается – не полноценные встречи, спасибо седому дяде на облаках, но мелькает тут и там, будто нарочно. Как надоедливая едва ощутимая головная боль, преследующая неделями – слишком слабо, чтобы пить таблетки, слишком навязчиво, чтобы не паниковать. А потом Игорь уезжает в другой город, предварительно устроив из этого целую эпопею со слезливым никому не нужным прощанием. Дима обнаруживает себя испуганным – где-то на подсознательном уровне ещё теплился дикий ужас того, что сердце может... Нет, не может, как оказалось. Дима выдохнул спокойнее. Вот так, да. Валя помогает расслабиться – и сексуального подтекста тут нет никакого, только тёплые залитые чернилами руки. Только мягкость взгляда в затылок. Только дыхание, пускающее глупое сердце лететь стрелой. Теперь – спокойно. Теперь – как надо, как необходимо. Игорь возвращается через три дня. *** Дима об этом не знает. Дима не может знать. Обратный отсчёт начинается, часы идут на убыль. Ещё недолго Дубин наслаждается Валей – держит за руку, поглаживая большим пальцем ссаженные где-то костяшки, бодает по-кошачьи плечо, не зная, что часы тикают в обратном направлении. От десяти до нуля, от дерева к ростку, от нежно-ласкового к алому. На щеке – тёплое валино дыхание, а внутри всё почему-то сдавливает тревогой, и вот прямо сейчас, в эту секунду Дубин уверен, что отпускать Валю с ночёвкой в общагу, чтобы готовиться к хору вместе с однокурсниками, – ни в коем случае нельзя. Но, зная свою тревожность, Дима только послушно целует подставленную щёку, шепчет, что сильно-сильно любит, и что-то ещё... Только бы не чувствовать, как под рёбрами катается вверх-вниз сизифов камень. Гашпаров пишет каждые полчаса – скидывает забавные фотки, втихую записывает короткие голосовые: на фоне обрывается цыганский хор. Улыбаться даже самому себе не выходит, поэтому Дима отправляет в ответ идиотские стикеры, фотку супа и всеми силами старается успокоиться. Валины сообщения вдруг кажутся чужими, незнакомыми, такими, будто... будто Дима их недостоин. Паника поднимается внутри так шустро, что Дубин не успевает даже набрать валин номер. Сгибает пополам, размазывает тонко по поверхности конвульсирующего разума. Мысли носятся так быстро, что Дима не успевает уследить... « Смотри, там бабочки! » Валин голос, ещё тогда, летом, и почему-то становится очень важно сконцентрироваться на его тёплом звучании. Синие волосы морскими волнами развеваются на лёгком горячем ветру, а сильная рука указывает вверх, прямо к солнцу, о которое не страшно обжечься. « Хочешь, поймаю тебе вон ту, белую? На тебя похожа » Смех звонкой трелью прокатывается по далёким лугам, шелестом колыша колоски ржи. Дима ещё не влюблён, но чувствует, что _почти_, что ещё немного, и сердце остановится навечно, чтобы биться только рядом с Валей. « Гроза сейчас... Давай домой! » Сильная хватка на запястье не пугает, как раньше: с Валей ничего вообще не пугает. Дима видит себя со стороны, вот он, нелепый, едва не спотыкается, бежит следом, Валя тащит его прочь от чёрной тучи... Где-то далеко-далеко растревоженное паникой сознание слышит отдалённый звук трели, и чёрная туча выныривает из воспоминаний наружу. Накрывает тяжёлой, густой волной, сквозь неё просвечивает что-то до жути, до ужаса знакомое, чьё-то злобное лицо. Звонок. Дверной звонок. Звук всплывает в сознании очень медленно, будто нехотя. Дима вдыхает глубоко, до боли наполняя лёгкие, и в голове начинает звенеть. Когда он успел осесть на пол ненужной кучей тряпья? И правда, тряпка тряпкой. Звонок трещит настойчиво, въедаясь в сознание тонкими иглами, ворошит болезненно охваченное паникой тело. Дима не помнит, как добирается до двери и дрожащими руками нашаривает ключом замочную скважину. « Смотри, там бабочки! » Тошнота накатывает быстрыми пульсирующими волнами, но осознание того, что там, за дверью почему-то вернувшийся домой Валя, – заставляет стоять на ногах крепко. Ключ поворачивается дважды. Дверь поддаётся медленно, словно сквозь толщу воды. Дима вскидывает глаза и застывает; вся паника возвращается в один миг. – Игорь? Мужчина напротив едва стоит на ногах, от него за метр несёт перегаром, а в руке – табельное. Дима не по наслышке знает, что Игорю ничто не помешает им воспользоваться. – Пустишь? – притворно-вежливо интересуется Громов. Отталкивает Дубина с прохода и захлопывает за собой дверь. « Гроза сейчас... Давай домой! » Белые бабочки стайкой порхают в памяти, маня к неизведанным лугам, тёмным еловым лесам. Рожь тревожно колыхается на ветру. Валина рука, взметнувшаяся вверх, указывает на чёрную тучу над их головами. ~