Снег и тепло

Спросонья Серёжа всегда как желе, податливый и разнеженный, Олег посмеивается тепло, откидывая волосы с его лица, и тянет улечься на себя сверху – Серёжа подставляет локти по бокам от Олега, чтобы не придавить. Рыжие прядки на секунду завешивают сонное лицо, и Олег наблюдает, как Разумовский понемногу раскрывает небесно-голубые глаза, щурится, медленно моргает – и расплывается в широкой влюблённой улыбке. – Мф, – фырчит он вместо «доброго утра», на что Олег неслышно посмеивается: грудная клетка вздрагивает от этого, подкидывая Серёжу вверх. – Доброе утро, лисёнок, – ласково шепчет Волков, поглаживая расслабленную спину. – Сделать тебе приятно? Шторы, закрытые не до конца, пропускают в комнату пару лучиков, и Серёжа жмурится от них, кивая. И тут же нежные ладони стекают ниже – Разумовский вчера ночью, едва они вернулись из Сочи, был снизу, и сейчас он всё ещё растянут. Поэтому Олег только тянется куда-то вбок за тюбиком смазки и щедро льёт прямо на мягкие ягодицы, размазывает по ним, пока не проталкиваясь внутрь. – Что, мой хороший? Хочешь только пальцы в себе или...? – Пальцы, – хрипло бормочет Серёжа, бессильно растекаясь по олежьей груди, не в силах держаться на локтях. Пальцы у Олега крупные, с красиво выступающими костяшками. Серёжа обожает эти руки, увитые тонкими венками, со смуглой кожей, мягкими добрыми ладонями. Любит эти руки рисовать, целовать, приглашая на танец, а ещё – любит их в себе. Особенно по утрам. Отведя ладонью волосы с его расслабленного лица, Олег даёт ему то, чего он так хочет – проталкивается внутрь сразу двумя, с первого же толчка находя чувствительное местечко. И жадно смотрит, как солнечный лучик выхватывает из темноты спальни хрупкий излом бровей, напряжение сильных плеч, дрожь тёмных ресниц. Тонкая серёжина рука, едва ощутимо дрожа, ползёт ниже, обхватив Олега плотно, скользит в такт пальцам внутри. Волков знает, что по утрам Серёже нужно совсем немного стимуляции, что не нужно двигать рукой – а лишь надавить на чувствительное, потереть, прижать, чтобы хитрый лис потерялся в ощущениях. – Олеж... Олеженька... – серёжин рот беспомощно распахивается, юркий язык коротко облизывает алые губы. Тонкая сильная шея изгибается красиво, когда Серёжа запрокидывает голову, не в силах сдержать внутри себя наслаждение. Он быстрее двигает рукой, давит большим пальцем на нежную головку, помогая Олегу тоже растечься по постели, придавив своим весом. Он потирается о живот Волкова, добавляя себе ещё немного удовольствия, его член, зажатый между их пылающими негой телами, стоит крепко и пачкает смазкой горячую кожу. – Серёженька... так люблю т... тебя... – заполошно шепчет Олег, и, больше не в силах терпеть переполняющего наслаждения, выплёскивается между их телами, окрасив утренние лучи звонким вскриком. Затерявшись в безмерном удовольствии, он забывается, сильнее давит пальцами, и Серёжа захлёбывается стоном, вцепляется свободной рукой в волосы Олега, лохматя всклоченное с утра чёрное море, – и со всхлипом следует за своим любимым. Они долго лежат, сцепившись телами, переплетаясь обожающими взглядами, гладя друг друга, и им хочется только одного... – Каши бы... – мечтательно выдыхает Разумовский. – Манной... – Да... Через полчаса, сидя на старой скрипящей табуретке за кухонным столом, Серёжа хитро хмыкает: – Во-о-олчик, будешь сегодня ночью снизу? – Спроси меня об этом вечером, и я отвечу «да», – незамедлительно отзывается Олег, тихо улыбаясь. Разумовский любуется тем, как под растянутой домашней футболкой с лисичками перекатываются упругие мышцы, и, наконец, говорит ответное: – Я тебя тоже люблю, Олеженька... Волков снимает с плиты кастрюльку с манной кашей, смущённо улыбается, пряча блеск глаз в солнечных лучах, и выглядит так, как Серёже нравится больше всего – счастливым. ~