Снег и тепло

▶️ Palina «Месяц» « Но сердце не простит такой измены Пылали города, стучали вены. Мне кажется, достаточно на это потрачено любви » – Нет. Ты не делал этого. Дима на секунду прикрывает глаза, бережёт болезненное внутри. На валиных волосах капли воды стекают, как по стеклу. Несложно вспомнить, какие они мягкие на ощупь, это чудесные длинные лазурные волосы с редкими секущимися кончиками. Несложно вспомнить, если прошла всегда неделя. – Ты не понимаешь, – шепчет Дима отчаянно. – Ты... ты не был тут, ты... откуда тебе знать? У Дубина в квартире часы с неслышным ходом, но сейчас ему мерещится отчётливый треск стрелки, ломающей кости боязливым секундам. Прямо у глаз вместо валиной руки появляется крепкий чёрный ботинок; насколько это нормально, с мрачным юмором мыслит Дима, что оба его парня носят берцы? Отвлечься на формальный дешёвый символизм очень в его духе, да. Очень, блять, во время. Сейчас нужно быть на чеку, ловить каждый валин вздох – он же скучал, боже, как он невыносимо скучал, без Гашпарова дышать тяжело физически, находиться рядом, кажется, стало заменой кислородному балону. Как бы не утонуть с непривычки в океане своей бесконечной боли. Его немного отрубает от реальности за дурацкими размышлениями – кому они вообще нужны, его мысли? Они как талая вода, в них нет никакой пользы и только сплошное безумие. « Смотри, там бабочки! » Дубин жмурится так крепко, что глаза протестующие ноют, но он давит их веками лишь сильнее, выжигая оттуда это чёртово воспоминание. Сейчас совсем не до этого. В груди глухим комком мнётся злоба, и не приведи господь она вырвется наружу. Дима старается дышать на счёт, чтобы отогнать наваждение, но оно каждый раз подбирается к самому краю, раздразнивая тошнотой на грани с болью. Шуршит белоснежное одеяло – о, как на белой простыни красиво смотрятся алые пятна! Да Игорь художник, мрачно смеётся про себя Дубин. Сраный Пикассо со своими сраными абстракциями: ни один искусствовед, даже самый извращённый ублюдок, не распознает тайного смысла в этом страшном полотне. Пустое чёрное дуло Макарова – вот прекрасное дополнение, неимпрессионистический черный в бело-алом, пятно грязи на чистых мазках, подсказывает урчашая ненависть. – Я убью его, – дико шепчет Валентин. – Твою мать, я... я возьму чёртову биту и разобью ему голову. И... Срывает как по щелчку. – Не смей его трогать, – рычит Дубин. Его голос впервые такой рядом с Валей – он словно бездомная шавка, дерущаяся за последнюю кость. – Не смей. Я должен... я сам. И его плечи падают, грязные белые волосы качаются из-за тихо трясущихся плеч. Дима совсем не плачет, только внутри пролетает туда-сюда смерч, снося на своём пути всё, кроме злости. – Почему? – Гашпаров хмурит густые брови. Подсаживается рядом, словно дрессировщик, приручающий озверевшего пса. – Ты всё ещё его... – Нет, – неприязненно щерится Дубин. Под тонкой майкой дёргаются, перекатываясь, мышцы спины. – Я ненавижу его, я ненавижу его так сильно, как не знал, что умею, я... Помнишь, что я тебе говорил? Тогда, на кухне? Цепкий взгляд раздражённо скользит по Валентину, железом по стеклу оставляя неощутимые царапины. Тысяча и один шрам, самурайская классика. – Про то, что ты хочешь его убить? – Гашпаров усмехается одним уголком рта, но в глазах синтезируются горечь и страх. – Если хочешь, я... – Ты не слышишь меня?! – вдруг гневно взрывается Дима. Когда он вскакивает на ноги, его тело дрожит от сквозняка – уже неделю, всю эту отвратительную неделю окна нараспашку. – Твою мать, я сказал, что Я, это... это Я должен сделать! Хватит опекать меня, блять! Мне не три года! Если я захочу его грохнуть, я сделаю это, я... я не слабак, ты понял меня?! Я не тряпка, блять, хватит! Нездоровый пот холодит лицо. Только сейчас Валентин замечает в полной мере, как он бледен, как впали тусклые глаза, а под ними красноречиво бьюще под дых залегли глубокие синяки. Он выглядит страшно, думает Валентин, очень жалко, совсем непривычно. В нём нет ни грамма той мягкости, той нежности, что обычно окутывает всё его существо. Как будто содрали вздувшуюся защитную эмаль, а под ней – ржавчина и плесень, неприглядная влага, на которую мерзко смотреть. Валентину не мерзко, и он чувствует себя конченным извращенцем. – Хорошо, это будешь ты, – покладисто соглашается он, выставляя руки в примирительном жесте. – Я не буду лезть. Как хочешь. Дубин смотрит на него с непонятной досадой, взгорячённый, пульсирующий ненавистью, и они оба, кажется, не знают, против кого она обернётся. Очевидно – слишком, – каких адских усилий стоит ему взять себя в руки. Валентин замечает, что он тихо считает: вдох на четыре, задержать дыхание на три, выдох на семь. От такой медленности в голове начнёт кружить, но если он вырубится сейчас, всем будет легче. – Прости, – сквозь зубы шипит Дима. Он усаживается на матрас вновь, чувствуя внутри кипящую острую боль. – Признайся хотя бы себе в том, что это было, – хмуро советует Валентин. В его груди сейчас – пустовато для такого экспрессивного момента, он чувствует себя умирающей Виолеттой, о боже, неужели их больная Травиата подходит к концу. Из неведомых глубин поднимается ужас – Гашпаров старается подавить его, но он накатывает медленными волнами, каждая – девятый вал, в каждой – сотни мерзких тварей, и их голоса раздаются в пустоте мыслей мерзким нестройным хором. Дид-а-Чик? Дум-а-Чум? Что это? Валентин хмурит болезненно брови, стараясь припомнить. Он это где-то видел, слышал, читал, точно. Главное, игнорировать тяжело дышащее тело сбоку, чтобы не наброситься на него с тем, что ему не нужно. Дад-а-Чам? Дед-а-Чек? Кинг, вдруг понимает Гашпаров, стараясь сосредоточиться на этой неловкой мысли, уговорить остаться. Точно, те омароподобные твари, которых Западное море вышвырнуло на берег назло истощённому Стрелку. Точно, вот оно что. – Странное существо пялилось на Роланда своими глазками на стебельках... – Валентин не замечает, как заговаривает вслух, он уходит глубоко в свои размышления, и его босые ноги омываются ледяными водами моря. – ...потом раскрыло длинный зазубренный, как пила, клюв и принялось издавать какие-то звуки, до жути похожие на человеческую речь: исполненные печали, даже отчаяния вопросы на чужом... – Валь. Он резко выдыхает, цепляясь пальцами за одеяло – окончательно приходит в себя. – Зачем ты позвал меня сюда? – задумчиво спрашивает Валентин, перебирая тонкие складки ткани. – Для того, чтобы сообщить мне то, что... Я не думаю, Дим. – Потом они сожрали его пальцы, – невесело хмыкает Дубин. – Ты не читал. – Ты рассказывал. Их диалог скатывается постепенно в перебрасывание ничего не значащими фразами. Оцепенение пробирает до костей, пошевелить языком становится так сложно. – Нет... нет, стой, мне нужно знать, – упрямо выговаривает Гашпаров. – Зачем я здесь? Ты сказал, что хочешь сам. – Разные уровни. Вы... вы с Игорем для меня на разных уровнях, – раздражённо поясняет Дубин. – Он – конечная цель, ты – путь. Я хочу, чтобы ты был рядом, – тяжело признаёт он, наконец. – Чтобы смотрел, видел. Просто был. Без тебя так тяжело, ты не представляешь, мне бы не хотелось... без тебя. – Быть твоим Сэмом, господин Фродо? – хмыкает Валентин, под пальцами мягко переливается тонкая ткань, она такая грубая, плетение крупное, но по руке течёт, словно ласковый ручеёк. – Ты же в курсе, что Толкиен считал Сэма первостепенным персонажем, а не Фродо? Ты не этого хотел. – Я просто хочу сам, – упирается Дубин. – Неважно, насколько я второстепенный. Главное, чтобы... чтобы я сам, и чтобы ты был рядом. Я не дохуя прошу? Валентин качает головой. – Нормально, я могу организовать, – он смотрит на Диму внимательно, долгим тяжёлым взглядом. – Ты хочешь, чтобы я был рядом... в качестве кого? На долгую секунду Дубин зависает, словно сломанный спутник, навеки застывший в космосе. А потом хлопает глазами и улыбается. – Как друг... да, Валь, как... как друг, – уверенно говорит он, сам себе кивая. – Просто, понимаешь... я слишком нуждаюсь в тебе, как в чём-то бо‌льшем, но, если сейчас я на это отвлекусь, то моя злость... она пройдёт. А она мне нужна. Чтобы закончить то, что я хочу... закончить. – Хорошо, – серьёзно кивает Гашпаров. – Хорошо. Они сидят рядом ещё долго-долго, каждый думая о своём, и по комнате бесконечно медленно ползут рассветные лучи, выхватывая из общего хаоса отдельные детали. Валентин отрешённо наблюдает за тем, как мысли сменяются друг за другом на посеревшем родном лице, и одна из них задерживается дольше: Дима её будто смакует, раз за разом болезненно вороша себе сердце. – Дим, я хочу, чтобы ты знал, – тихо говорит Валентин. Дожидается, когда Дубин выплывет из тихой гавани своих ощущений и обратит внимание на него. Говорить такое сложно, но это им обоим необходимо, чёткость мысли, план, собранность. Поэтому он чеканит, глядя в отчаянные светлые глаза: – Игорь ворвался в твой дом без разрешения и изнасиловал, угорожая табельным оружием. И не смей с этим спорить. По диминым плечам проходит крупная дрожь, и его сгибает пополам. Он не плачет – за неделю слёзы давно исчезли. Он просто пережидает очередной удар под дых, и это больно, Валентин знает. – Что ты собираешься делать? Дубин разгибается, и на лице у него странное выражение, близкое к некоему поверхностному промежуточному катарсису, породившему не победу, но силы для борьбы. Он достаёт из-под подушки маленький предмет, протягивает его Валентину. Тот разглядывает это, вертя в тонких пальцах. Дима спал здесь, на полу, окна были распахнуты, впуская мошкару и летний холод ночи, а под подушкой у него лежал этот... этот предмет. Как много он думал? Как далеко зашли его мысли в их гневе, ярости и страхе? – Начнём с уборки, – выдавливает из себя Гашпаров. Уверенности, что Дима осуществит свой план, нет, но с чего-то начинать надо. – Если тебе нужно поддерживать свою... свои эмоции, то лучше пока не переезжать в другую квартиру. Сейчас тебе нужно встретиться с Игорем. Рассказать ему, что ты собираешься делать. Дима кивает, и в его глазах всего на миг мелькает облегчение от того, что организацию этой адской болезненности взял на себя другой человек. – Подумай как следует, это точно то, что тебе нужно? С этим вопросом Валентин поднимается с матраса, ставя точку в долгом разговоре. Уже утро – солнце успело встать совсем, и озарило яркими лучами грязную комнату. Дубин впервые за долгую неделю находит в себе силы обернутся на омерзительную абстракцию, распластавшуюся по белоснежной простыни. Слышит, как в кухне Валентин ставит чайник – огонь на газовой плите весело горит ровным рыже-синим пламенем, Дима этого не видит, но думать приятно. Он берёт в руки небольшой предмет, оставленный Валей на покрывале, и впервые не чувствует никакого страха. Только чистую, ничем не замутнённую ненависть, желающую найти выход, дающую глубоко в душе ответ на валин вопрос – да, это то, чего он хочет. Солнце путается в его грязных засаленных волосах, от одежды уже пахнет, а матрас пропитался ночным кислым холодным потом, ужасом и болью. Дима будто бы просыпается от зимней спячки, расправляя широкие крылья. Он ещё раз подкидывает на ладони коробок, достаёт спичку и поджигает её, заворожённо глядя на пока ещё крохотный огонёк. Если маленькая деревяшка горит так красиво и ровно, то, интересно, как будет гореть плоть? ~