Снег и тепло

По ночам от Вадима пахнет сигаретами. Сон у него сложный, трудный, просыпается обязательно пару раз за ночь, выходит на балкон и смотрит вдаль, туда, где за заводской промзоной начинается серое бесконечное поле с редкими пролесками вербянника. Алтан спит, словно убитый, и не просыпается, когда Вадим осторожно подкладывает вместо себя под его руку мягкую подушку. Но, стоит Вадиму вернуться с балкона, как сонные алые глаза недовольно щурятся. – Воняешь, – недовольно бубнит Дагбаев, притягивая мужчину ближе к себе. Он ненавидит запах сигарет. Каждый день почти ругается на Вадима, но тот и сам всё понимает – да, вредно, да, воняет, но это лучше, чем переходить на что-то тяжёлое. А со своим конским здоровьем, может, и проживёт до старости. Кто ж его знает. Алтан ненавидит запах сигарет, поэтому перед возвращением в их постель Вадим жуёт мятную жвачку и пьёт зелёный чай, но ощущается всё равно. Алтан ненавидит запах сигарет. Но он очень любит Вадима. И поэтому прижимается к нему, прохладному с октябрьской ночи, с чуть скользкой от дождевой мороси кожей, всё ещё сонному. Чувствует, что Вадима жгучие объятия кошмара ещё не до конца отпустили, поэтому жмётся к нему ближе, ближе, ещё ближе, чтобы совсем ни миллиметра не осталось между ними. В одну такую ночь Алтан греет нежными ладонями острые драконьи лопатки, ласкает горячими губами влажную шею. И вдруг шепчет: – Я знаю про маму. Знаю, зачем Костя... сделал это. Вадим замирает камнем в его руках, будто Алтан – Горгона, и, тихо рыкнув, стискивает в таких крепких объятиях, что Дагбаев на миг пугается за целостность костей. – Золотце, золотце... родной, золотой мой, Алтан... – шепчет Вадим безостановочно. Губы его ласковые мажут, словно кисть художника, повсюду, касаются шеи напряжённой, сведённых мучительно бровей, дрожащих пальцев. – Ну как же... как же так, ты же... малыш мой славный, я... – Да тише ты, тише, – успокаивает Алтан. Отрезает его лепет крепким коротким поцелуем, смотрит в ночной тьме в льдистые глаза. – Не смей жалеть, ни её, ни меня. Это в прошлом, я... я оставил всё там, в прошлом. Сейчас это уже неважно. Я просто... – он горько улыбается пальцами растирая дождевую влагу по вадимовой шее. – Я хотел, чтобы ты знал. Чтобы у вас с Сергеем не было от меня секретов, и у меня чтобы не было. Мне казалось, что я лгу. Но мне уже не больно, правда. Мучительно сведённые светлые брови, твёрдая линия рта, крепкие руки – как же Вадим безумно, преступно красив, думает вдруг Алтан. Шрам на лице, запах сигарет, кошмары по ночам и слабость живого сердца – как же он безбожно прекрасен. – Мне жаль, что меня не было рядом, – шепчет мужчина. – Я находился здесь постоянно, но даже не знал, что ты ведёшь такую борьбу. Прости меня, золоте. – Не жалей, – осенним листопадом шуршит Алтан, оставляя поцелуи на скульптурном лице. Слёзы его, словно октябрьский дождь, смывают всю боль, и остаётся лишь странная пустота. Необходимо заполнить её новой болью, с безумным мазохизмом думает Алтан – и его телефон взрывается трелью звонка. Вадим вздрагивает крупно, словно испугавшийся городской улицы конь, Дагбаев гладит мощные плечи, целует росчерк поразительно хрупких ключиц и тянется ответить на звонок. – Алтан. Юноша выдыхает, раздув ноздри, хмурятся густые брови. – Что тебе нужно? – шипит он, сжимая в пальцах одеяло. – Ты прогнал меня из клана, и теперь звонишь мне посреди... – Алтан. Голос падает камнем с горы, придавливая гранитной твердостью. В нём нет эмоций, вдруг с тревогой проносится в голове Алтана, в нём совсем нет эмоций. – Юма... – Что с ней? – ахает Алтан, садясь на постели. Чёрные кудри послушными змейками мечутся за ним, беспорядком оседая на покатые сильные плечи. Вадим за спиной замирает, словно готовый к атаке зверь, и кладёт ладонь на беззащитно-голую поясницу, поддерживая без слов, прижимает щекой к плечу, чтобы слышать, что говорит Баатар. – Она... Алтан, боюсь, ты не поймёшь, но я не успел ей помочь. Я не был в состоянии что-либо сделать, клянусь. Ночь мягко переваливает за половину, на горизонте брызжет алыми каплями рассвет. Хрисипп сидит на кухонном столе, вылизывает свою шикарную чёрную шёрстку и не собирается думать о проблемах кожаных мешков. Но, когда слышит тихие всхлипы из спальни хозяев, всё же направляется к ним – возможно его щедрости хватит даже на то, чтобы помурлыкать, улёгшись тяжёлой башкой на грудь хозяина. ~