Снег и тепло

▶️ «Notes to self» Gavin Luke С Валей теперь... Непонятно. Очень просто и очень сложно, отдаляться больно, но также необходимо, как воздух. Нужно сосредоточить всю свою злость на Игоре, на том, чтобы покончить с ним. «Встретимся завтра в шесть в Золотом драконе», пишет Дима. Ответа не приходит, и он идёт в кафе со смутным ощущением того, что он обиженный ребёнок, орущий в колодец – получается громко и зло, но никому нет до этого дела. На выходе из квартиры Валя мажет рукой по его запястью, и Дубин чувствует, как с его ладони в карман соскальзывает коробок спичек. Наверное, по дороге до кафе стоило бы придумать, что говорить Игорю, но это кажется совсем бессмысленным: они знакомы пятнадцать лет, и, если даже он захочет обмануть, ничего не выйдет. Против воли они слишком глубоко пустили корни друг в друга, проросли, словно раковая опухоль. Опухоль нужно удалять, думает Дима. Желательно огнём. Чтобы до пепла. А с Валей сейчас... непонятно. Мощный северный ветер обдувает димино тело холодом, фетровое пальто не спасает – это, вообще-то к лучшему, пусть градус кипения внутри понизится немного, чтобы на встрече иметь возможность думать ясно. Осень лениво бредёт к своему концу, сгорая в зареве клёнов, дождевая морось размазывает гнилые листья по асфальту скользкой жижей, и у Димы внутри много воспоминаний. Хочется вернуться на год назад, когда они с Валей ещё не сошлись, остановить себя, заставить сначала завершить этап с Игорем. А ведь Дима перед Гашпаровым виноват, так сильно виноват... Валиного изволения не было в том, чтобы связываться с ментально нестабильным слабаком, который не может уже десять лет отпустить из сердца тупого придурка, причинившего всем вокруг себя столько боли. Ведь это так просто – Валя всего лишь хотел любить, заботиться, хотел чувствовать любовь близкого человека, и он совсем не заслужил вечного упоминания постороннего мужика в собственной личной жизни. Наверное, стоит перед ним извиниться, думает Дубин, плотнее кутаясь в пальто. Мимо бегло проносятся мрачные тёмные облака, стволы клёнов натужно ноют под порывами ветра, и в глубине чёрно-серых дворов показывается нелепо-аляпистое пятно вывески «Золотого дракона». С каждым шагом на душе всё тяжелее, и Дима уже почти что уверен, что Игорь не придёт. Дверь тихо скрипит, колокольчик бряцает трелью, когда Дубин отрезает своё озябшее тело от шума улицы. Включён мягкий точечный свет, каждый столик в вечернем сумраке похож на плывущий островок. И за самым дальним, в углу у стены, Дима замечает сгорбленную тёмную фигуру. Дыхание останавливается на несколько секунд, сердце замирает неприятно, боязливо поджимается фантомный собачий хвост. Дима решительно делает шаг, словно взбирается на Голгофу. – Здравствуй, Игорь. Мужчина за столом поднимает голову, и по привычке Дима вжимает голову в плечи, но тут же злится на себя и расправляет плечи. – Здравствуй, – сиплым басом отвечает Громов. Дима видит сначала только его глаза – тёмные, умные, безжизненные, как у отработавшей своё старой полицейской псины. И внезапно Дубин понимает, что ничего не менялось, эти глаза были такими всегда, и вдруг становится так стыдно, что раньше было страшно взглянуть в них. Стул шкрябает ножками по полу, и Дима медленно опускается на него, с сожалением к себе смотря на Игоря. Его одутловатое лицо теперь показывает больше, мешки под глазами, волосы, сухие и ломкие даже вид... – Пьёшь? – тихо бросает Дима, отводя глаза. Болезненный вид мужчины впечатывается в память мгновенно и навсегда: Дубин понимает вдруг, что перед смертью будет видеть только это отяжелевшее от недуга лицо, и это вызывает желание спалить смерть дотла. – Больше нечем заняться, – пожимает плечами Громов. – Тоже мне, гордость полиции... – брезгливо бросает Дима, разматывая с шеи валин шарф. Оставляет мягкую ткань в руках, чтобы греть о неё холодные пальцы и боязливую душу. – Как Ира с дочкой? – Не знаю, – шелестит Игорь, вновь склоняя голову почти к самым скрещенным на столике рукам. – Я бросил их год назад. Когда понял, что не смогу остановиться и сопьюсь. - Что... – ахает Дубин. Глаза распахиваются ошарашенно, пальцы стискивают тёплую ткань шарфа так плотно, что, кажется, сейчас порвут. – Но как же... Ты сейчас... один, получается? – с неожиданным для себя жадным интересом выпаливает Дима. Ещё знакомый с детства рефлекс: дают – бери, бьют – подставляй щёку. – Не знаю, – голос у Игоря такой ссаженный, что становится страшно: а вдруг он прямо сейчас упадёт замертво, и Дима не успеет сам... – Есть два мужчины, но... но... Петька с Максимом уже давно вместе, и они... злые они, злятся и злятся, – у Громова язык заплетается, с ужасом замечает Дима, он же совсем спитой, до мозга костей. – Они всё это суб... суль... суммир... Короче, всё через секс переходит у них. Они друг к другу злиться не хотят, а затем и я у них. Так-то вот. Диме хочется истерически засмеяться, господи, какую же жестокую иронию ему преподносит жизнь! Наверное, Игорь и сам понимает всё, что происходит. Наверное, он специально решил стать секс-игрушкой фриков с проблемами контроля агрессии, чтобы пережить собственные грехи. Приглядевшись, Дубин замечает на запястьях несходящие ссадины, синяки на шее, будто от верёвки, маленький порез под глазом. Внезапно от этой картины хочется блевать прямо себе под ноги, желудок скручивает спазмом боли, словно он не ел насколько дней. – Игорь. Ты... – Дима тяжело сглатывает, сердце колотится в глотке. – Ты уверен, что сможешь с этим жить? Игорь моргает медленно, словно осознавая его слова. Неспешно, как большой синий кит, он поднимает красные пустые глаза на Дубина. – Я просто подожду... – шелестит он кленовым листом. – Алкоголь сделает своё... Но время надо, а я подожду. – Игорь! Не нужно ждать! – вдруг горячо шепчет Дима. Он подаётся вперёд, так, что лицо опаляет перегаром, хватает без отвращения дрожащие игоревы руки – кожа на них почти неосязаемо шелушится. – Ты всегда можешь... Я могу помочь тебе, Игорь! Умоляю, не нужно так страдать, ты можешь всё закончить очень быстро, и я помогу тебе... – Дима на секунду хмурит светлые брови, подаётся совсем ближе и неслышно выдыхает: – Пожалей... его. Его пожалей, умоляю. – Вальку твоего? – надсадно хрипит Громов, кудахчет тихим смехом. – Ну давай пожалеем, мне сброситься, что ли? Дима отстраняется, с наслаждением втягивая расширившимися ноздрями душный воздух кофейни – сегодня готовят булочки с малиной. – Я помогу тебе, – вдруг твёрдо говорит Дубин, сводя брови к переносице: это так естественно, словно он и не помнил, улыбался ли хоть когда-то при Игоре. – Мне нужно Мухтара... в приют нельзя, старый, а ты? – несвязно сипит Игорь, глядя пусто-внимательно. – Я заберу Мухтара себе, – беспрекословно отрезает Дубин, и вдруг страшно улыбается, сверкая глазами: – А я тебя, Игорь, я... «Убью», повисает в воздухе. Кажется, даже свистящий ветер на улице на миг перестаёт дышать, листья остаются на эту долгую секунду неподвижно висеть в воздухе – а потом карусель мрака вновь закручивает их со страшной силой. – Как это будет? – Игорь вжимает голову в плечи, глядя исподлобья, и Дима с отвращением и жалостью качает головой: – Пойдём к тебе. Я заберу Мухтара. Морось понемногу перерастает в дождь, листья, взбесившись, отчаянно мажут алым по стёклам домов – за ними тёплый жёлтый свет, за ними кто-то кого-то ждёт, и Дубин на минуту позволяет себе думать, что Валя его тоже ждёт. Это, конечно, не так, и не должно быть так: Дима его предал, и теперь им обоим нужно немного времени и много чужой крови, чтобы смыть всю их общую боль. Телефон тренькает уведомлением, и, прежде, чем он вырубается на холоде, Дима успевает прочитать: «Ужин скоро будет готов. Я тебя жду». Сухо, лаконично, совсем иначе, чем раньше – и всё же от этого короткого сообщения веет таким мягким теплом, словно ещё есть надежда для них обоих. Идти рядом с Игорем теперь медленно, он едва переставляет ноги, и холод остервенело вгрызается зубами в тело, обходя стороной лишь скрытую валиным мягким шарфом шею. Громов попадает ключом в замок с третьего раза, Дима садистски-удовлетворённо наблюдает за его потугами. Квартира воняет собачьим дерьмом – видимо, Игорь совсем забил на выгул Мухтара, – всюду обрывки бумаги, бутылки, грязь, по полу шмыгает маленький чёрный таракан, шурша, скрывается в старом пакете. Размениваться на ругань Дубину не хочется, он тихо свистит, и тут же слышит цокот когтей по грязному паркету – Мухтар с тихим скулежом прижимается тощим боком к диминой ноге. И Диме до слёз становится жаль пса, он опускается на колени прямо в грязь прихожей, пачкая брюки, сжимает пальцами ветхий ошейник, лицо прячет в скатавшейся шкуре Мухтара, и тот, словно понимая, спокойно сидит, позволяя всплакнуть. Дима берёт только поводок, чтобы довести пса до дома, и, прежде, чем уйти, достаёт из кармана коробок спичек. Берёт Игоря за руку, и вкладывает в раскрытую ладонь картонный квадратик – внутри шуршат спички. Ну удивлённый взгляд поясняет: – Ты спрашивал, как это будет. И уходит, оставляя позади темноту и сырость квартиры Игоря, ныряя в темноту и сырость вечернего города. Дождь, зарядивший сильнее, теперь наотмашь хлещет по щекам, скрывая постыдную влагу. Мухтар покорно плетёся следом, и Дубин старается не думать о том, что глаза у него такие же, как и у его бывшего хозяина – умные и безжизненные. Ночью, выйдя на кухню попить воды, Дима видит в прихожей Валентина. Тот опускает руку в карман его фетрового пальто и несмело улыбается, не найдя там коробка спичек. ~