Снег и тепло

▶️ Kisnou «Vesper» Снег под ногами хрустит, в беззаветной тишине гор каждый вздох – грохот барабанов, каждый шаг – камнепад. Всё как в прошлую зиму, с непонятным чувством осознаёт Макаров, всё так похоже, но в то же время совсем иначе. Снежное утро, и здесь, в горах, солнце видно раньше, чем в городе, гигантские ели в пушистых белых шапках мирно спят, равнодушные к людям. Шура хлопает дверцей багажника, и его бодрый топот – на удивление тихий, сказывается наёмническое прошлое, думается Кириллу. – Чё завис? – Синицын хлопает ладонью по плечу, попав специально по крупному синяку и заставляя щёки немедленно покрыться алым: каждый раз думать о том, что происходит по ночам... ох, душераздирающе неловко. Кирилл кашляет себе в кулак и делает независимое лицо. – Поражает тишина, – мягко отвечает он. Шурина рука сжимает на секунду крепче, змейкой пуская мурашки вдоль хребта. – В ней можно утонуть. Сильная ладонь пропадает с плеча, неожиданно для обоих Кирилл облегчённо вздыхает. Темнота внутри давно сменилась серым муторным убожеством, и он понятия не имеет, что хуже. С темнотой, по крайней мере, можно было бороться. Саша обнимает за талию, поднимается на носочки, нежно прижимается губами к открытой шее – Макаров запоздало понимает, что забыл в машине свой дурацкий шарф с оленями. – В такой тишине мысли... стерильны, что ли, – задумчиво тянет Синицын. – Все посторонние шумы улетучиваются, и всё, о чём ты можешь думать, – это твоя собственная жизнь, твои ошибки и достижения... Классная штука, короче. Наверное, у людей, живущих в горах, нет вообще никаких проблем с менталкой, как думаешь, м? – Да, насчёт этого, – выпаливает Макаров. – Насчёт этого, я хотел поговорить с тобой... хотел... Как-нибудь позже. Он легко выворачивается из сашиных рук, чтобы забрать из машины свою спортивную сумку с вещами, а Саша остаётся в одиночестве удивлённо разглядывать его торчащий из багажника зад. В крохотном домике Анастасии Семёновны темно и тихо, Саша бросает спортивную сумку на диван, покрытый старым вязаным пледом, и вываливается на улицу вслед за Макаровым. Тот уже бодро протопал в огород в поисках бабули, и Саша останавливается, задирая голову к небу и чувствуя, как сладко и колко морозит щёки зимний закат. – Шурка! Шурка! Синицын оборачивается на окрик и с лёгкой улыбкой отправляется к ним, к своим самым близким людям. Он молча обнимает бабушку, пряча лицо в её укутанной меховым шарфом шее, и расслабляется, кажется, впервые за долгие месяцы. Здесь он чувствует себя дома – там, где он и должен быть, там, где его место, его судьба. И, если бы только Кирилл согласился разделить с ним эту судьбу... С лета, за эти полгода, Анастасия Семёновна завела четырёх кошек – разномастных, грациозных и игривых. Саша чувствует за это вину, это ведь из-за своего одиночества бабуля вынуждена торчать годами в одиночестве и компании деревенских стариков, ей ведь даже словом переброситься на досуге не с кем. Под рёбрами обтекает чёрной смолой, набатом выстукивая «не хочу уезжать, не хочу оставлять, не хочу, не хочу, не хочу». После сытного ужина, к ночи, в темноте старой избы потрескивает горячая печь, воет за окном беспросветная пурга. На старой высокой печи лежать душно и жарко, их с Киром лёгкое одеяло сбилось к ногам, боровок обжигает плечо, если прижаться к нему сильнее, а Макаров беззаботно дрыхнет, развалив по печи длинные руки-ноги. Саша поджимается ему под бок и только теперь осознаёт в полной мере как сильно устал. Эта усталость, накопленная годами, отзывается в затылке невнятной болью, и становится намного проще понять, о чём говорил Кир, когда рассказывал про густую чёрную муть внутри. Неужели это теперь и про Сашу? Неужели его не «пронесло», и всё то дерьмо, которое он творил в юности, во времена служения в клане Дагбаевых, теперь ему аукнется? А ведь он считал себя счастливчиком всю свою жизнь, был свято убеждён, что вот ему-то точно ничего не грозит. Но нет, накинулись тучные мысли, пришла злость на самого себя, на весь мир вокруг. И пролилась слезами – Саша не помнит, плакал ли он в своей жизни хоть раз. Это Кириллу плакать не стыдно, для него любые эмоции подобны лёгкой весенней воде, не знающей границ, а Саша слишком сильно привык всё держать в узде, не позволяя себе расслабиться хоть на миг. Как же сложно оказалось осознавать, что война осталась позади! Сложно избавиться от привычки слышать-видеть-чуять всё вокруг разом, перегружая забитое гнусными мыслями сознание, сложно убрать из-под подушки старенький потёртый глок, страшно остаться наедине с собой и своими тёмными неповоротливыми мыслями. – Я не хочу уезжать. Сначала Саша даже не понимает, его ли это мысли прозвучали вслух, но потом, вынырнув из вязкого омута самобичевания и боли, он замечает, как под щекой колотится кирино сердце – неровно, обрывисто, заполошно. И как, если ладонью нежно провести по щеке, становится влажно и горячо. – Что... – хрипит Синицын, будто бы спросонья. В глазах щиплет адски, и, наверное, так люди и плачут? – Это тупо, я тупой, и мои мысли тупые, – шепчет быстро-быстро Макаров. Он словно статуя замер, каменные мышцы не дают шевельнуть и пальцем. – Я не хочу никуда отсюда уезжать. Мне, блять, не три года, чтобы тащиться по эстетичным горам, но я... я не хочу никуда. Мне тут хорошо, я... город заебал меня, даже такой мелкий, как наш, я не могу там больше! Мне так тяжело, так больно, будто бы меня проткнули кипящим копьём, и я жарюсь на вертеле, как ёбаная индейка на день благодарения. Мне казалось, что... – Кирилл делает долгий глубокий вдох, чтобы успокоиться и не скатиться в истерику, и каждый суматошный удар сердца отзывается у Шуры глубоко внутри ярким пониманием. – Мне тяжело. Везде. Всегда. Постоянно. Я надеялся, что, если стану подчиняться тебе во время секса, если ты будешь делать мне больно, то всё пройдёт, типа... типа клин клином, вся хуйня. Но теперь я не понимаю вообще ничего. Мне так плохо, мне... хочется, не знаю... Хочется... – Домой, – тихо и очень искренне говорит Саша, осторожно целуя распахнутые ключицы, медленно и без подтекста. – Ты не можешь вообразить, как я тебя понимаю. Я тоже хочу домой, и мой дом тоже здесь – в горах, в крохотном домике, в компании бабули, её кошек... Но самое главное, чтобы ты был со мной здесь. Без тебя ни одно место не чувствуется домом. Кирилл прижимает его ближе, к самому горячему пылкому сердцу, чтобы Саша согрелся в его тёплых объятиях и не думал ни о мнимой опасности, ни о странных тёмных мыслях, терзающих изнутри. Сам он думает почему-то об Олеге: о том, что они не виделись почти две недели – Волков болеет дурацкой мешающей жить ангиной, а Кирилл... Скучает. И даже по рыжему волчьему скучает, но, конечно, меньше. Засыпает Кирилл под успокоившееся мерное Сашино дыхание, и последнее ощущение, что он запоминает – тепло кирпичей горячей печки, завывание ветра за окном и безграничное спокойствие. Цепкие лапы страха, последний год живущего глубоко в грудной клетке, наконец разжимаются, позволяя вздохнуть свободно. ~