Снег и тепло

Лучики солнца играют с волосами Олега, крохотными бликами со смехом отскакивая от них. Серёжа смотрит на него, улыбаясь абсолютно по-дурацки, и не может ничего с собой поделать – хочется зарыться пальцами в волнистые прядки, пригладить ладонью, заправить за умильно алеющее ушко и поцеловать высокую скулу, оставляя на ней смазанный румянец. Разумовский осторожно выбирается из-под одеяла, стараясь не будить Олега – у того сегодня только четвёртый класс в пять вечера, так что пусть ещё поспит. Серёжа довольно жмурится от солнечных лучей, попавших на лицо, и идёт кормить котов; Саша с Кириллом всё ещё не вернулись, и пока их три рыжих шерстяных засранца целиком и полностью на них с Олегом. В целом Серёжа не против, они собираются завести собаку в скором времени, так что практика не помешает: коты это, конечно, совсем другое, но хотя бы чуть-чуть позволяет понять, что и как работает. На улице по-весеннему ярко, глаза слепит весёлое отражение солнца в каждой снежинке. Ближайший цветочный, где продавщица уже знает Серёжу, манит вывесками дурацких розовых цветов. Разумовский покупает букет первых в этом году нарциссов и отправляется домой – до работы как раз осталось немного времени, чтобы отнести цветы Олегу. Серёже безумно нравится быть рядом с ним джентльменом, нравится ухаживать, дарить цветы и открывать перед ним дверь – и он видит, как от этого у Олега едва заметно краснеют кончики ушей. После улицы дома тихо и светло, неслышная поступь рыжих комочков шерсти почти неощутима, а ход тихих часов в кухне шуршит, словно первые листочки сирени. Серёжа осторожно, чтобы не потревожить сон Волкова, скидывает пальто и на цыпочках идёт в спальню. За всё время, что Серёжи не было, тот даже не пошевелился, крепкая спина всё также мерно вздымается от каждого медленного вдоха. Олег во сне тихонько фырчит пару раз; Разумовский присаживается на корточки рядом с постелью, подавляет желание прижаться губами к трогательно-розовой пятке, торчащей из-под одеяла, провести пальцами по голени, топорща маленькие чёрные волоски, неощутимо сжать ладонь на крепком бедре. Так не хочется от него уходить, такого сонного и нежного, даже во сне улыбчивого и ласкового. Серёжа оставляет на своей половине кровати цветы, не сдержавшись, легко проводит кончиками пальцев по растрёпанной копне олежьих волос и выскальзывает из дома – снова в яркую живую весну. На улице всё те же вчерашние сугробы, но яркое солнышко слепит так, что воздух, кажется, поёт и пахнет первой смолистой листвой. Колледж встречает его привычным студенческим гамом, у библиотеки уже кучкуются первокурсники. Старшие к своим третьим-четвёртым курсам научились договариваться с учителями на более позднее время, а перваки отдуваются за всех, тащась в колледж к девяти утра. Среди сонной малышни Серёжа замечает бритую голову Васи и легко улыбается ему – тот серьёзно кивает и протискивается через толпу мелкотни. Серёжа усмехается – сам-то всего на втором, зато важности на вагон хватит! – Тебе чего, Вась? – бросает через плечо Разумовский, на ходу бросая на лавку пальто и шарф. Распахивает настежь окно – то взбивает в воздух облачко накопившейся за зиму пыли. – Я это... – Вася смущённо кашляет в кулак. – Мне бы для Миши, Мендельсона. – «Песни без слов»? – хмыкает Серёжа. Через плечо хитро поглядывает на Васю, заставляя чуть-чуть порозоветь. Какие же они с Мишей забавные, совсем дети ещё, их хочется накормить и уложить спать в девять вечера. – Угу, – бормочет Кризалис, носком грязных кед ковыряя старый линолеум. Сегодня точно ночевал у Миши – вся кофта в кошачьих волосах, а под глазами синяки. Вот и правда, дети. – Держи, Вась, – Разумовский быстро записывает в мишину карточку книгу и отпускает смущённого Кризалиса – гонор из него выгнать легче лёгкого, стоит лишь упомянуть Поэтовского. Весь день Серёжа разбирает книги – сегодня почти никого нет, без Шурика, постоянно таскающегося за книжками перед каждой парой, даже скучно, но это ничего, они с Кириллом вернутся сюда совсем скоро. Страницы красиво шуршат, солнце на них окрашивает Бетховена и Чайковского в тёплое рыжее, так красиво, что на секунду Серёжа замирает, уйдя в свои мысли. ...А как Олег нежно дышит во сне, едва слышно, глубоко, медленно, как его ресницы чуть-чуть подрагивают, а пальцы иногда комкают одеяло, ища рядом Серёжу. Как он закидывает ногу на серёжино бедро, инстинктивно притягивая ближе, как сопит в шею, видя свои волчьи сны. И как просыпается – сначала морщится нос, Олежа жмурится, потом всем телом красиво потягивается, весь, от головы до пяток, широко-широко зевает, и только тогда, шурясь, приоткрывает тёмные сияющие глаза. Какой он по утрам мягкий – словно оставленный на солнце пластилин, лепи из него, что душе захочется, он будет только улыбаться растерянно и тянуться руками ближе, чтобы обнять и прижаться губами к маленьким синячкам на шее, которые прошлым вечером сам же и оставил. Его такого – любого – только любить и любить... – Привет. Серёжа крупно вздрагивает, чуть не роняя книгу из рук, и стремительно разворачивается. – Господи, Волче, ну что ты творишь, – шипит он притворно. – До смерти испугал! – Простите, Сергей Дмитрич, Вы та-а-ак глубоко задумались о чём-то, что я уж и не знал, что думать, – весело щурясь, бросает Волков. – Я на сегодня всё. Подожду у тебя в подсобке, окей? Проверю контрольные, пока ты на перерыв не уйдёшь. «А потом ты придёшь ко мне и мы займёмся чем-нибудь интересным», – повисает в воздухе. Серёжа выдыхает слишком шумно. Господи, думает Серёжа, господи, какой же он безумно красивый, на секунду Разумовский перестаёт дышать от этого ощущения. Заходящее к вечеру солнце рыжиной ложится на аккуратно собранные в пучок волосы Олега, его светлый свитер так чудесно облегает крепкий торс, боже... – Д-да, кхм... Да, конечно, – бормочет Серёжа, чудом не покрываясь румянцем. – У меня перерыв через несколько минут, я сейчас... сейчас к тебе приду, подожди немного. Олег ухмыляется очень широко и очень нагло – всё он видит, засранец, и серёжино состояние никуда от него не скрыть. За несколько минут Разумовский в скором порядке собирает разложенные вокруг книги, сметает мусор со стола, и непрерывно думает-думает-думает – о том, что совсем рядом, в подсобке, сидит Олег. Сидит своей шикарной задницей на потёртом кожаном кресле, перебирает листочки своими восхитительно сильными руками и бормочет что-то себе под нос этим ртом, которым вчера... Ох. – Так, все на выход, у меня перерыв, – оповещает Разумовский, и тут же ловит несколько смешков от старшекурсников. – Сергей Дмитриевич, Вы ж нас никогда не выгоняете, – хихикает вредно скрипач с четвёртого, Разумовский ни в жизни не вспомнит его имя, хотя ходит он сюда нередко. – Или у Вас есть свои, кхм дела? В Вашей подсобке? – он проигрывает бровями и едва ли не ржёт – Серёжа прекрасно видит, что по-доброму, поэтому улыбается и отвечает язвительно: – Ты завидуешь тому, что у меня есть дела, или тому, что у меня есть подсобка для моих, кхм, дел. А? Старшекурсник тушуется и что-то неловко бормочет, его товарищи посмеиваются на ним, и – наконец-то! – гудящая масса студентов выливается из библиотеки, оставляя Серёжу одного. Почти одного. – Так значит, у тебя есть дела? – хмыкает Олег откуда-то сзади, пока Серёжа запирает дверь. Разумовский на секунду жмурится. На кончиках пальцев дрожит искорками желание коснуться родного тела. – Очень важные, – улыбается он нежно-нежно. И оказывается рядом совсем, впитывает Олега в себя глазами-губами-руками, толкает к ближайшему столу, сметая с него на пол оставленную кем-то тетрадку. У Волкова в глазах сияют солнечные лучи, он в свете заката настолько восхитительный, что захватывает дух. Самый желанный, самый замечательный. – Волче, – беспомощно шепчет Серёжа, пряча лицо в его шее. Одуряюще пахнет их общим гелем для душа, их общим дезодорантом, а ещё – намного сильнее – самим Олегом, и этот запах такой сильный и чистый, что у Серёжи темнеет в глазах. – Весна только началась, а ты уже обострение словил? – беззлобно шепчет Олег, сжимая пальцы на серёжином плече – сильнее, чем нужно, такой он здесь чувствительный, стоит за ушком поцеловать, и его размазывает тоненько. – Спасибо за цветы, Серёж. Они такие прекрасные. – Как и ты, – сбитым голосом шепчет Разумовский. Внутри у него целый ураган желания и обожания, он готов за Олега убивать, не дай бог кому-нибудь хоть пальцем его тронуть. Ни единой живой душе не позволит, ни одному человеку, никому... – Ну, Серёж, тише, тише, – шепчет Олег, аккуратно отстраняя его от себя. – Тише, подожди. Я хотел сказать... – он тяжело сглатывает, на миг отводя взгляд. – Я люблю тебя. Очень. Спасибо за... за всё, что ты для меня делаешь. За то, что ты рядом каждую минуту, что обнимаешь по ночам и целуешь по утрам. За то, что делаешь вкусные завтраки и читаешь мне вслух. Ты такой невероятный, Серёж, ты... Я безумно люблю тебя. У Разумовского в голове – белый шум и весенний звон капели, и ни слова он не может выдавить из себя. У Олега в дрожащих ресницах прыгают крохотные солнечные зайчики, тень от них едва заметно падает на розовые скулы. – Господи, я каждый раз умираю, когда ты это говоришь, – шепчет Серёжа, сжимая Олега в объятиях. Безумное желание мгновенно отступает, отодвинутое на задворки сознания желанием рассказать, как же он влюблён, и он по-детски прижимается носом к олежьему носу. – Я тебя тоже люблю. Бесконечно. Ты самое лучшее, что у меня было, есть и будет. Я... клянусь, боже, клянусь, я никогда не оставлю тебя, я буду рядом всю жизнь, до тех пор, пока ты позволяешь, – голос предательски срывается, но Серёжа только мотает рыжей головой, выбивая огненные прядки из хвоста. – С того момента, как я впервые увидел тебя, когда ты зашёл в эту библиотеку. С тех пор я каждую секунду думаю только о тебе, не могу перестать, и... и не хочу. Никогда не хочу переставать любить тебя. Кажется, проходит целая вечность, пока они, ошарашенные собственными словами, могут лишь с обожанием смотреть друг на друга. – Кошмар, мы как будто сбежали из сопливой мелодрамы, – смущённо хмыкает Волков, целуя своего хитрого лиса в щёку. – Мне теперь даже трахаться не хочется, мой мозг занят... всем... этим, – он неопределённо мотает головой. – Тогда пойдём пить чай? – бормочет Разумовский, совершенно не собираясь отпускать Олега от себя ни на сантиметр. – Эти придурки с четвёртого курса сказали, что у меня в подсобке есть, кхм, дела определённого характера. Думаю, они имели в виду не чаепитие. Оба прыскают со смеху, и Серёжа за руку тащит Волкова в подсобку. – Кто знает, перерыв у тебя длинный, – бросает Олег будто бы невзначай. От этих слов у Серёжи по спине прокатывается стайка мурашек, и он нервно хмыкает себе под нос: кажется, их двоих весеннее обострение не минует. Ну и хорошо. ~