Снег и тепло

Под самой крышей, на чердаке, очень жарко. Вася не находит в себе сил даже пошевелиться, крашеные старой советской краской доски пола будто бы прилипли к спине. Воздушный белый тюль лениво колыхается на ветру, в открытую балконную дверь иногда заглядывает горячий августовский ветер. Вася сквозь прикрытые веки смотрит снизу вверх на Мишу – тот сидит за фортепиано и играет своего нескончаемого Баха. Когда же там у дяди Игонна кончатся его прелюдии и фуги? Вася надеется, что никогда, потому что наблюдать за тем, как изящные руки с красивыми длинными пальцами перебирают клавиши, одно удовольствие. Кажется, это ми минор, медленно вспоминает Вася, причём в Гульдовской манере – прелюдия звучит спокойно и неторопливо, рассказывает о страданиях Иисуса, кажется, но Вася точно не помнит. – Хочешь, пойдём сходим до колледжа? – мягко спрашивает Миша. – Мне всё равно нужно взять прелюдии Дебюсси. – Вы же закончили их на втором курсе, – вяло бурчит Вася, отказываясь существовать в такой жаре. – Я хочу для себя. Поиграть, разобраться... – Миша каким-то ужасно красивым жестом закрывает крышку фортепиано и поднимается, описаясь на неё кончиками пальцев. Задумчиво продолжает: – Знаешь, когда мы проходили Дебюсси... Александр Владимирович рассказывал очень интересно, мне понравилось. Но я не совсем понимаю его музыку. Как будто бы паззл не складывается, как будто бы... не знаю даже. – Может, тебе нужно время, чтобы разобраться с этим твоим Клодом, – Вася пожимает плечами и приподнимается на локте. – Не спеши ты никуда, он же не сбежит. Миша смотрит на него удивительно благодарно, а потом аккуратно садится рядом, предварительно смахнув с пола пыль – бессмысленно, весело думается Кризалису. – Спасибо тебе, Вась, – нежно говорит Миша. И целует. Господи, когда он целует, у Васи в глазах темнеет и светлеет, и вся вселенная отлетает куда-то назад, оставляя в мыслях только музыку сфер и ангельские трубы. У Миши всегда очень мягкие губы, такие мягкие, что хочется их касаться всю жизнь, не отрываясь ни на миг. Миша любит приподнимать васино лицо за подбородок во время поцелуя, и это так... так очаровательно... что Вася со временем даже перестаёт смущаться их небольшой разницы в росте. Прежде, чем уйти из дома, Миша целует в лобик Поэтессу, и та лениво муркает, а Вася неслышно смеётся себе под нос, глядя на своих любимых. В колледже пусто и светло. Так хорошо, что у Васи что-то в животе поджимается. Это место ему кажется сейчас таким родным и близким, что хочется остаться тут навсегда. Вероятность большая – Миша с восхищением смотрит на Волкова, который пошёл в музыкалку при колледже преподавать, может быть, – теплится такая надежда – и Мише захочется тут остаться... Было бы славно. – Ты хотел отнести справку Диме, помнишь? – Миша чуть ощутимо толкает плечом в плечо, и звучит слегка игриво. Васе приятно видеть, как он расцветает на глазах, как былые печали проходят, оставаясь где-то позади, а светлое, радостное выражение всё чаще селится на его строгом красивом лице. – Тогда топай в библиотеку, увидимся. Миша напоследок чмокает в щёку, так по-детски и задорно, оставляя на коже звонкий смущающий звук. Вася ещё минуту стоит на лестничном пролёте и сморит на то место, где только что был Поэтовский, а потом улыбается – губы растягиваются непривычно, редкая радостная гостья появлется на лице. Ему хорошо – хорошо ощущать солнце, тишину, приближение осени, мишины ласковые касания. Он чувствует себя бездомным псом, которог пустили погреться, и это очень приятное чувство. – Можно? – бурчит Вася после короткого стука и слышит тихое «да-да, заходи». Вот уж у кого всё наперекосяк, думает Вася. Бедный Дмитрий, совсем посерел за последний год, истончился, стал крохотным и хилым. То с Валькой сходились-расходились, то мент этот придурочный таскался, а теперь ещё и псина старая... Мухтар смотрит на Васю равнодушно, без блеска в глазах – он теперь здесь каждый день, ходить почти не может, и лежит с позволения директрисы у диминого стола, положив голову на лапы и безразлично рассматривая деревья за окном. – Справка, – Вася выкладывает на стол белую бумажку с неразборчивым почерком врача. – Освобождение от физкультуры? Тебе? На два месяца? – Дмитрий краем глаза смотрит удивлённо. Словно через силу интересуется: – Что-то со здоровьем? Ты же всегда таким крепким был, да и спорт любишь. – Всё окей, просто решил позаниматься дома пару месяцев, – Вася делает короткую паузу, а потом тихо спрашивает: – А у Вас всё хорошо? Дмитрий на секунду застывает, словно статуя, и вздыхает. Пальцы неосознанно сжимают несчастную бумажку, которую Вася ему принёс. – Всё хорошо. Будет. Скоро. Не волнуйся, Вась, – Дмитрий улыбается вдруг солнечно, как умеет только он, мигом заталкивая поглубже все свои проблемы. – Я надеюсь. Хорошего дня. Вася старается не думать об этом. В конце концов, тот чокнутый мент, похоже, скопытился или свалил куда подальше, раз его псина теперь на димином попечении. Кризалис оборачивается, сам не зная, зачем, в конце коридора – к кабинету Дмитрия подходит Валя. Глупо задаваться вопросом, что он тут делает летом в такую жару – все всё понимают, где Дмитрий, там и Валя. Вася отстранённо думает о том, что ещё неизвестно, кому из них тяжелее. И вдруг в голову приходит внезапная догадка: а вдруг тот придурочный мент, что таскался к Дмитрию, это тот же самый, что с Мишей...? Мысль глупая, но почему-то заедает в голове, как старая сорванная пластинка. Иногда Вася жалеет, что в пятнадцать бросил курить. Домой идут в приятном молчании, Миша что-то тихо мурлычет себе под нос. К вечеру жара настоялась, как хорошее вино, и больше не душит, а скорее чуть навязчиво греет, окатывая мягким жаром. Миша улыбается так ярко и солнечно, как, казалось, ни разу не улыбался раньше. Может быть, былые ужасы потихоньку отпускают, может, не так страшно уже растягивать губы в улыбке. – Хочешь, почитаю Бальмонта? – спрашивает Миша, кокетливо наклоняя голову набок. Его густые чёрные локоны красиво выбиваются из низкого хвостика и падают на лицо. Сквозь них видно солнце – Миша итак выше, да ещё и забрался на бордюр, и теперь балансирует, иногда хватаясь за васино плечо. От его тёплой тонкий ладони по плечу бегут мурашки. – Хочу, Миш. Давай. – Я люблю тебя больше, чем море, и небо, и пение... я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле, – Миша не оборачивается, но его смущённую улыбку Вася видит итак, задрав нос вверх и разглядывая точёный юношеский профиль. – Ты один мне горишь, как звезда в тишине отдаления, ты корабль... что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле... Миша цепляется за васино плечо, спускается на землю и, воровато оглянувшись – они идут домой глухими дворами, – быстро целует Васю в щёку. Это так по-детски, так наивно, так сладко и бережно, что у Васи что-то внутри откликается на быстрый поцелуй нежным трепетом. Он не помнит, чтобы раньше испытывал хоть к кому-то такие же чувства. Солнце медленно тянется к горизонту, собираясь ложиться спать, когда Вася втаскивает Мишу за руку в их маленькую чердачную комнатку. Кажется, сейчас был бы идеальный момент, чтобы повалить его на кровать и сделать с ним... что-нибудь. Что-нибудь, что потом отзывалось бы сладкой дрожью внутри. Но... Но Миша асексуален. Это Вася узнал после их первого поцелуя... через год. Тот самый поцелуй на день всех влюбленных, который однажды изменил их жизни, навсегда отпечатался в памяти горечью сожаления и радостью обретения. Тогда Миша ничего не сказал – было не до того, да и не изменило бы это ничего толком. Потом они начали жить вместе, и поначалу Васе казалось, что Миша ближе не пускает только из-за старых травм. Но шли месяцы, всё оставалось по-старому, и однажды Вася решился осторожно обсудить эту тему: не то, чтобы ему в ту же секунду было надо, но хотелось знать. – Я... – Миша тогда очень растерялся, но собрал всё своё мужество, нахохлился, напыжился: – А мне вообще не хочется. В принципе. – Понятно, – сказал Вася и пожал плечами. Не хочется – так не хочется. Он же не животное, в конце концов, и любит он Мишу, а не эти его... – Ты не обидишься? – осторожно спросил Поэтовский, придвигаясь чуть ближе. – Вась? – Не дури, – хмыкнул тот. – Мне и передёрнуть хватит, не переживай так. Сейчас эти разговоры кажутся далёкими, будто бы из прошлой жизни. Сейчас это всё вообще значения не имеет, и не будет иметь: Вася понимает, что потом, когда давняя боль окончательно отпустит, Миша, возможно, и захочет с ним сблизиться. А, если нет, так тому и быть. Васю это совсем-совсем не пугает. ...Дома тепло. Не жарко, не душно, к вечеру всё успокоилось. Комната окрашена в рыже-розовый, лёгкий тюль колыхается на ветру, с фортепиано упали на пол нотные листы, а на столе разбросаны васины конспекты. Поэтесса встречает тонким мурлыканьем и мягкими шагами – трётся о ноги, выпрашивает ласку. Вася подхватывает её на руки, прижимает к себе, качая из стороны в сторону, словно дитя, и целует за ушком. Миша смотрит на них со стороны и думает, что никогда в жизни он не был счастливее и, наверное, уже не будет. ~