Снег и тепло

Не поминай лихо, пока оно тихо, со вздохом думает Валентин, когда Дима задумчиво отворачивается к окну, стоит Валентину заикнуться про осень. Гашпаров знает абсолютно точно, что сейчас скажет Дима. – Знаешь, Игорь... – Никогда не любил осень, я в курсе, – Валентин давит в себе желание раздражённо вздохнуть. Димины глаза, когда он оборачивается, полны странной решимости и грусти. Он отодвигает доску с нарезанными фруктами и окунается в раскрытые Валентином объятия. Он пахнет апельсинами и почему-то шоколадом, и внезапно Валентину думается, что до нового года осталось удивительно мало... А ведь два года назад, в свой первый новый год вместе, у них случился их первый раз, немного боязливый и трепетный, и тогда Дима не мог даже на секунду расслабиться и перестать думать о всём том дерьме, которое делал Игорь. Сейчас всё, конечно, совсем иначе, но, с невнятным раздражением замечает про себя Валентин, они всё ещё имеют дело с Игорем, и это уже перестаёт быть приемлемым. – Знаешь... – Дима трётся щекой о валино плечо, и тот думает, что сейчас Дубин выдаст какое-то откровение. – Если Игорь так не любит осень, то я... Я ему помогу в том, чтобы не увидеть её. Птичка в клетке, думает Валентин, глядя на мягкие волнистые после душа волосы Димы. У них дома – у Димы дома, напоминает себе Гашпаров, – тихо и светло, неважно, какое сейчас время суток или года, здесь всё замирает, останавливает привычную безумную карусель. Даже в контексте убийственных во всех смыслах мыслей эта квартира, омрачённая воспоминаниям о приходе Игоря, остаётся незыблемым светлым пятном. Наверное, им нужно будет переехать, да, точно, обязательно. Наверное нужно. Чтобы в голове не мелькали одни и те же картинки, чтобы кровать, хоть и переставленная на новое место, не казалась алым пятном среди белоснежного золота простыней. Внезапно Валентин чувствует себя собой двухгодовалой давности: он прежний дышать не мог, когда Дима хоть на пять минут задерживался на работе. Прежнему Диме это безумно нравилось, что им настолько сильно интересовались, его так ждали и обожали. Нынешний Дима, сломанный, скленный, разбитый на миллион осколков и бережно сшитый мудрыми валиными руками, такому отношению не обрадуется. Да и Валентин вряд ли сможет уже так, болезненно-близко, зависимо, он ведь и сам сильно изменился за последние пару лет – острые крылышки бабочек изрезали внутренности, оставляя от них кровавое месиво. Валя тоже очень устал. В коридоре слышится медленный, тяжёлый цокот когтей. Мухтар останавливается в дверном проёме, тяжедо дышит, будто бы эти десять метров от лежанки дались ему с трудом – он смотрит на Диму жалостливо и тоскливо, хочет помочь хоть чем-то, но не знает, чем. У Вали почти не получается себя с ним не ассоциировать – ему бывает также тяжело дышать, когда он видит как Диме больно. Они две преданные псины, горько думает Гашпаров, и за одного этого человека умрут, убьют, и сделают вещи куда хуже. Интересно, думает Валентин, а Дима ради него...? Глупости какие. Будто услышав его мысли, Дима отрываеся от валиной груди с почти не слышным всхлипом, и его подозрительно влажные глаза кажутся в полутьме сумерек огромными и печальными. Дубин тянется к телефону, что-то быстро печатает, и Валентин точно знает, что. – Ты встретишься с ним завтра? *** – Да, завтра, – расслабленно звучит в ответ. У Вадима большие тёплые ладони, в которые так уютно уложить щёки, глядя на него снизу вверх. – Ты такой серьёзный дядя бываешь, – хмыкает Дагбаев с улыбкой. – Брови сводишь, губы поджимаешь, и вот здесь... – тонкий палец тычется в местечко между бровями. – ...у тебя морщинка появляется. Строгий. Серьёзный. В ответ получается только тихо хохотнуть, прижимая Алтана ближе. Он такой глупый, этот мальчишка, ему словно до сих пор десять лет, и Вадим хорошо помнит его малышом: как он катался у Вадима на плечах, визжа от восторга, показывал свои игрушки и первую фиалку, посаженную криво в красный маленький горшочек. Лицо Алтана внезапно становится спокойным и печальным. Он по-прежнему водит пальцем по лицу Вадима, но теперь думает о чём-то другом. – Как думаешь, когда мы переродимся, мы будем вместе? – красные глаза заволакивает странная пелена, Дагбаев склоняет голову набок, густые брови чуть заметно хмурятся. – Мы бы неплохо... смотрелись бы. Я имею в виду. Вадим тихо-тихо смеётся, роняя юношу на себя, прижимает крепче к груди, чтобы не задавал глупых вопросов. Чтобы чувствовал, как в груди, глубоко, бережно защищённо, бьётся гулкое влюблённое сердце, и будет биться для Алтана в любом мире, даже если они станут котами или улитками. Видимо, Алтан это чувствует, потому что спокойней вздыхает, лицом прижимаясь к шее Вадима – тот кожей чувствует едва заменую улыбку. По спине Алтана ползут через распахнутое окно золотистые лучики солнца, впитываясь в смуглую кожу, отливают едва заметными бликами за распущенных волосах, поселяются теплом в алых глазах. Солнце ему, такому холодному и строгому, удивительно идёт. – Волнуешься? – тихо выдыхает Вадим в его макушку, тут же ощущая, как Алтан слегка напрягается. Так не хотелось бы тревожить его сегодня, разнеженного, такими глупостями. – Мы с дедушкой не общались хорошо почти год, – задумчиво бормочет Алтан, почёсывая Вадима за ухом, словно кота. Клио с плаката на стене весело улыбается и, кажется, помахивает русалочьим хвостом; Алтана это смешит. – Боюсь не его, а того, что мы стали совсем не родными. Страшно, что нечего будет сказать. – Хочешь, я... – Нет, не надо со мной, – мягко предугадывает Дагбаев. – Он с детства учил меня быть решительным. Кажется, я уже достаточно взрослый, чтобы называться мужчиной? Вадим только вздыхает: и правда ведь, он уже совсем взрослый мужчина. Самостоятельный, крепкий, выносливый. Такой прекрасный. – Более чем, золотко. Давай, нам нужно покормить кота. Хрисипп, будто бы поняв, что важные разговоры закончились, и теперь ему готовы уделить внимание, с грудным мурчанием взбирается на высокую постель. Алтан бесцеремонно притягивает его к себе, укладывает на бок между ним и Вадимом, кладёт ладонь на мягкое вздымающееся брюхо. Кот мурчит громче, трётся вибрисами о ладонь Вадима, вытягивается во весь свой почти метровый рост и так и замирает, наслаждаясь вниманием хозяев. Солнце скользит за окно, скрываясь от взоров, но во взгляде Алтана, обращённом на Вадима, оно остаётся: Вадим отлично знает, что, даже если наступит беспросветная вечная ночь, солнце в багровых глазах останется навсегда. – Ладно, тогда пока вы с Баатаром общаетесь, я пойду встречусь с Серёжей. Мы давненько никуда не выбирались вдвоём, – мягко бормочет Вадим, целуя Алтана в макушку. И правда, нужно встать, чтобы покормить кота. ~