Снег и тепло

день 1. Первый снег, позалис « Сиреневым стал тротуар И каждый становится смел Меняется репертуар Теперь подготовились все » Первый снег для них, кажется, стал личным ритуалом. У Миши припасено аж три больших вязаных шарфа, а под васиным напором он, наконец, меняет кружевную блузу на утеплённую водолазку, чтобы не заболеть. Из их комнатки на чердаке вид открывается сказочный: далеко-далеко внизу, на едва покрытой белым земле, виднеются ещё чёрные прорехи земли, будто бы она не до конца укрылась мягким пушистым пледом. Берёзы качают макушками, стряхивая с лап лёгкие снежинки, и они с ветром поднимаются выше, выше, врезаясь в оконное стекло. – Чай. Миша рассеянно улыбается, затягивая Васю к себе на подоконник и укутывая с ног до головы в одеяло – чердак отапливается весьма плохо, но вдвоём становится гораздо теплее. Видимо, почувствовав это, кошка с тихим мявком запрыгивает сначала на фортепиано, а потом на подоконник и удобно устраивается под одеялом вместе с хозяевами. Миша обнимает Васю, уложив подбородок на его макушку, и впервые за долгие годы чувствует такое бесконечное спокойствие, в котором хочется раствориться без остатка. ~ день 2. Глинтвейн, курики В кухне пахнет корицей и апельсином – Саша нарезает его кольцами, по деревянной доске течёт жёлтый терпкий сок. Кирилл помешивает глинтвейн в кастрюльке, поглядывая на Сашу краем глаза; в его, Кирилла, толстовке, в растянутых домашних штанах Синицын выглядит настолько прекрасно, что на него больно смотреть, будто на блестящий снег, сияющий в лучах скромного зимнего солнца. Волосы у Саши выцвели у корней, показывая настоящий тёмно-русый цвет, но Саша почему-то не спешит снова красить их, словно бы хочет отдохнуть от всего яркого. Анастасия Семёновна появляется в дверях с охапкой дров – она упрямо отказывается от помощи мальчиков, считая себе ещё ого-го женщиной, и на удивление она права: даже не запыхалась. – Подсоби, Кирюш, – весело говорит бабушка, кивая Макарову. Тот забирает у неё дрова и складывает у печки – к процессу топки Анастасия Семёновна относится почти набожно, и к печке никого не пускает. Она с мороза краснощёкая, сверкающая живыми тёмными глазами, и какая-то очень уютная. Кирилл не помнит, чтобы с родной бабушкой ему было также спокойно. – Эй, – Саша пихает Кирилла плечом, проходя мимо, чтобы положить апельсин в глинтвейн. – Чё застыл? Кирилл фыркает, закатив глаза, и отходит в сторону, к окну. Ему нравится смотреть на замёрзшую гладь высокогорного озера, простирающегося почти от самого домика вдаль – другого берега почти не видно, над землёй висит лёгкий зимний туман, какая-то очаровательная белая дымка. Озеро исчерчено тропинками и лезвиями коньков, у берега кататься совсем безопасно, на такой высоте всё промерзает на полметра вглубь. Далеко внизу, куда уводит нехоженная автомобильная дорога, ходит дикий олень, выстукивая копытцами по насту – его силуэт то и дело скрывается за пушистыми еловыми ветвями, укатанными плотными снежными шапками. – Давай-ка кружки. Растерянно улыбаясь, словно видит это всё в первый раз, Кирилл отходит от окна и окидывает взглядом кухоньку. Сколько лет он знает это место? Сколько лет оно живёт у него глубоко в сердце, также глубоко, как живёт там сам Саша? Как долго ему позволят оставаться здесь, в тепле и любви? Как долго они будут считать, что он этого заслуживает? Саша обнимает сзади, оставляет лёгкий поцелуй на шее и тянет за собой к столу – в декабре Анастасия Семёновна любит готовить то оливье, то селёдку под шубой почти каждый день, а ещё постоянно варит холодец, который Саша терпеть не может, а вот Кирилл за него готов душу продать. Глинтвейн горячий, терпкий, кисловатый, внутри становится так тепло, когда Кирилл его пьёт. Он чувствует себя уютно и грустно, и, кажется, горько-сладкое ощущение в груди похоже на этот самый глинтвейн – такое же родное, зимнее и невероятно успокаивающее. Саша под столом берёт его за руку, и Кирилл про себя ласково тянет – «Шу-у-урочка...». Вот так тепло. Вот так хорошо. Темнеть начинает рано. ~ день 6. Дом, курики У Шуры всё проще – с раннего детства, приезжая к бабуле в горы, он чувствовал это приятное чувство в груди, греющее осознанием того, что он дома. Ни подростковый возраст, ни наёмническая деятельность, ни что-либо ещё не отняли у него это ощущение родного места, где тепло и мягко, куда можно сбежать и где будут рады видеть. Кириллу сложнее – с самого детства квартира родителей не ассоциировалась у него с понятием дома, и возвращаться туда было почти что страшно. Он помнит детство обрывками – холод из открытых форточек, тусклая лампа под высоким потолком, далёкий тревожный гудок поезда где-то далеко-далеко... И отец, который всегда смотрел так, словно разочарован и ждёт большего. Отец, который бесконечно сравнивал с детьми своих друзей и пытался принизить заслуги и старания. Отец, от которого Кирилл так рад был сбежать. Здесь, рядом с Шурой и его чудесной бабулей, очень хорошо. Тепло, спокойно, умиротворяюще. Кириллу хочется закрыть глаза, слушая тонкий перестук снежинок за окном, растворяясь в бесконечной мягкости снежных шапок на елях, хочется упасть в снег спиной и лежать, лежать, лежать, глядя в высокое серое небо. Наверное, думает Кирилл, это и есть ощущение того, что ты дома. Наверное, надо бы съезить в город – давно с Олегом не виделись. ~ день 6. Дом, курики У Шуры всё проще – с раннего детства, приезжая к бабуле в горы, он чувствовал это приятное чувство в груди, греющее осознанием того, что он дома. Ни подростковый возраст, ни наёмническая деятельность, ни что-либо ещё не отняли у него это ощущение родного места, где тепло и мягко, куда можно сбежать и где будут рады видеть. Кириллу сложнее – с самого детства квартира родителей не ассоциировалась у него с понятием дома, и возвращаться туда было почти что страшно. Он помнит детство обрывками – холод из открытых форточек, тусклая лампа под высоким потолком, далёкий тревожный гудок поезда где-то далеко-далеко... И отец, который всегда смотрел так, словно разочарован и ждёт большего. Отец, который бесконечно сравнивал с детьми своих друзей и пытался принизить заслуги и старания. Отец, от которого Кирилл так рад был сбежать. Здесь, рядом с Шурой и его чудесной бабулей, очень хорошо. Тепло, спокойно, умиротворяюще. Кириллу хочется закрыть глаза, слушая тонкий перестук снежинок за окном, растворяясь в бесконечной мягкости снежных шапок на елях, хочется упасть в снег спиной и лежать, лежать, лежать, глядя в высокое серое небо. Наверное, думает Кирилл, это и есть ощущение того, что ты дома. Наверное, надо бы съезить в город – давно с Олегом не виделись. ~ день 7. Счастье, Серёжа и Вадим Снег за окном валит так, что не видно даже ближайших деревьев, растущих у подъезда. В доме тепло, очень тепло, отопление в этом году включили больше обычного. Вадим сидит на диване в трусах, новогоднем колпаке и огромном даже для него свитере и, жестикулируя, рассказывает про то, какие некоторые из его студентов придурки. Серёжа слушает его, тихонько посмеиваясь, и расправляет гирлянду. В этом году новогоднее настроение пришло к ним обоим раньше срока, и уже в конце ноября Вадим таскал Серёжу по единственному в городке торговому центру, а тот с радостью помогал ему загружать в тележку всё, что хоть как-то подходило под тематику нового года. – ...и ты прикинь, этот придурок ещё сидит, блять, списывает, а мне в лицо нагло пиздит! Ну не сволочь ли, а? – возмущённо вздыхает Вадим, а Серёжа очень старается сделать серьёзное лицо. – Ты же, вроде, не придаёшь значения таким вещам, разве нет? У меня есть ощущение, что тебе всё равно? – дурацкая гирлянда никак не желает распутываться. – У нас поставили камеры, – морщится Вадим, заваливаясь назад, на диван, и широко зевает. – Серый, бля, хватит ёлку мучить, а? Пиздуй сюда. Серёжа с минуту смотрит на упрямую гирлянду, отказываясь признавать поражение, а потом со вздохом кладёт на пол и, перешагнув её, валится рядом с Вадимом. В квартире друга Серёже всегда спокойно. Старые ковры, дурацкие плакаты с русалками, розовая снежинка на стене... это всё Серёжа обожает разглядывать в тысячный раз, поражаясь тому, насколько же Вадим на самом деле мягкий и ищущий спокойствия и тепла – в этом, думается Серёже, все люди похожи. И руки у него добрые, и объятия тёплые, рядом с Вадимом Серёжа чувствует родное тепло, что-то такое особенное, что связывает их на уровне дружбы, семьи и, кажется, ещё глубже. Сейчас, лёжа рядом с лучшим другом на его продавленном диване, слушая шелест снежинок и вой ветра, разглядывая висящую на стене гирлянду... Сейчас Серёжа чувствует себя счастливым. ~ день 18 'Единорог', дракиолус За окном который день сплошной снегопад. Не видно даже собственной руки, вытянутой перед лицом, и Алтан, вернувшийся из магазина похож на большого йети, очень сердитого и бубнящего что-то себе под нос. – А я ведь предлагал сходить... – Ни слова, – пыхтит Алтан, отряхиваясь, как кот. – Я больше не пойду туда, даже если начнётся апокалипсис. – Тогда мне остаётся только молиться, чтобы апокалипсиса не было, – хмыкает Вадим, забирая у Алтана три больших пакета и целуя его в холодную красную щёку. Выходной тянется приятно-медленно, делать ничего совершенно не хочется. Алтан решает разобрать свою одежду и отдать кому-нибудь то, что валяется без дела. Вадим помогает выгрести на пол ворох шмотья и раскидать на чистое-грязное, потом загружает стиралку и ещё какое-то время тупо пялится на вертящееся окошко, за которым полощутся вещи. Он находит Алтана в комнате сидящим на полу с небольшим плюшевым единорогом в руках. – Я не знал, что ты собираешь мягкие игрушки, – Вадим садится рядом и вдруг чувствует, что Алтан подрагивает. – Это Юма мне подарила, – жалобно шепчет Алтан, сжимая единорожку так крепко, словно от этого зависит его жизнь. – В мой последний день рождения, который мы праздновали вместе. – Когда тебе исполнилось шестнадцать? Алтан кивает и приваливается к боку Вадима, без слов прося обнять и согреть. Вадим притягивает парня поближе и укладывает подбородок ему на макушку. Он совсем ничего не может сделать, но ему искренне жаль Алтана – мальчик не заслужил такого дерьма, мальчик хотел просто тихой жизни в маленьком городке, а не бесконечной череды трагедий. Вадим видит, как по его лицу гуляют мрачные тени и суровые, тревожные думы о смерти сестры. – Красивый, – тихо говорит Вадим, пальцем касаясь пушистой белой гривы единорога. – Ты скучаешь? – Очень, – честно отвечает Алтан, даже не попытавшись закрыться от Вадима. – По маме... ну, по такой, какой она была для меня в детстве... только иногда, но Юма... по Юме я скучаю очень сильно. – Она по тебе тоже скучает, – шепчет Вадим, шевеля дыханием собранные в небрежный пучок чёрные локоны. Они долго сидят на полу в молчании. Алтан неотрывно смотрит на игрушку, и его лицо меняется от отчаяния до надежды и до безразличия несколько раз. Потом Вадим не следит, он улетает куда-то в свои мысли, витающие далеко-далеко, и ему кажется, что бесконечный густой снег валит белоснежной стеной и за окном, и в комнате, и у него в сердце. И отчего-то становится очень тепло и горько. ~