Снег и тепло

[ тв: в глубоких флешбеках неподробно описывается педофилия ] Тик-так, тик-так, поют часики на стене. Тик-так, тик-так, просыпайся и вались на пол, как мешок с трупом. – Ты встретишься с ним завтра? Далёкий голос Валентина слышен над водой – Диму топят, он не сопротивляется, только мотает головой, пытаясь вытрясти из ушей воду. Тихо-тихо, Валентин сидит на берегу бассейна, длинные тонкие пальцы с простым чёрным маникюром гладят воду, словно лаская её нежную кожу. Дима знает ответ. Валино лицо кажется призрачным, насмехающимся, Дима пытается дышать, но разве под водой это возможно? Светло. Бесконечный бассейн, словно океан, другого края совсем не видно, он размывается солнечным туманом вдалеке. Цепляться бы за край, но из-под воды ничего не видно, кроме удаляющегося валиного лица, и его тихого голоса, повторяющего: «Ты встретишься с ним завтра? Ты...» – ...встретишься с ним завтра? Мелкая блестящая белая плитка с голубовато-розовым отливом такая яркая на солнце. Вода, должно быть, тридцать шесть и шесть, её совсем не ощутить, только безжалостное течение, относящее всё дальше. Ты встретишься... – ...с ним завтра? В голове пусто и тихо, лёгкий всплеск на поверхности – Валентин проводит по воде ладонью. Его лицо искажается совсем, иссекается мелкими волнами, оно совсем ничего не выражает, словно слепленное из глины. Музей восковых фигур, в котором главный экспонат, ты встретишься с ним... – ...завтра? Вода поглощает его. Уносит и уносит от берега бассейна, вокруг бесконечная прозрачная вода, наверное, здесь даже есть дно, но мелкая плитка рядом со стенкой, уходя вниз, превращается в едва заметные точки, а дна всё нет – Дима не проверял, но он почему-то уверен, что его нет, что под километрами водной глади кроется жуткое чудовище, охраняющее врата в ад. Ты встретишься с ним завтра? Валентина давно не слышно – его изящная рука видна едва из такой глубины только остаются крошечные яркие всплески, когда капельки воды, потревоженные ласковой рукой, на секунду озаряются солнцем. Его голос звучит в голове набатом, отражаясь от пропадающих вдалеке белоснежных стен бассейна. Здесь нет ничего – только Дима и миллиарды километров воды, обволакивающие исчезающими далеко наверху солнечными лучами. И вдруг что-то гигантское в глубине водной толщи медленно просыпается... ...просыпается и Дима. Он научился просыпаться без крика, чтобы никого не будить. Валентин спит на животе чуть поодаль, обняв руками подушку, его сильные разрисованные татуировками плечи чуть заметно поднимаются в такт дыханию. Мухтар спит в углу комнаты, где нет сквозняков и батарей, он уже давно не просыпается из-за других, он слишком стар, чтобы двигаться и соображать быстрее. Дима с сожалением смотрит на выбеленную временем преданную собачью морду, и чувствует, как сердце болезненно щемит. Мухтар... напоминает. Прошёл почти год с их последней решающей встречи на крыше заброшенной стройки на отшибе от города. Там собирались возводить ещё один район, но городок оказался настолько бесперспективным, что дело бросили, оставив недостроенными шесть панелек – тепереь они возвышаются мрачными статуями урбанизма, словно грозовые тучи. На кухне медленно светает – уже почти три часа утра, светлые летние ночи темнеют едва-едва. На улице ни дуновения ветра, когда Дима распахивает настежь старое кухонное окно. Солнце заливает всё вокруг светом, словно разлившаяся из бесконечного кувшина вода – напоминает неприятный сегодняшний сон, Дима дёргает плечами, сбрасывая неуютное странное ощущение. Почему-то гулко тянет в груди, словно он собирается прыгнуть с парашютом. Унимая дрожь в руках, Дима наливает воды в валин стакан. Они встретились прошлой осенью, когда умирал октябрь. «Ты не любишь осень», сказал Дима тихо, «Я хочу избавить тебя от необходимости видеть её». Это было милосердно, с какой стороны не посмотри, и Игорь сам принёс канистру бензина и коробок спичек, которые Дима отдал ему два года назад. Было тихо и гулко, на километры вокруг не было ни души, только шесть молчаливых гигантов и непонятно откуда взявшийся здесь старый стул. Дима достал из рюкзака верёвку. Снег выпадал слишком рано, словно заранее пытаясь отмолить уходящую душу, как ласковый священник надеясь отпустить её грехи. Километры белого ровного поля с уродливыми чёрными комьями, нелепо торчащими палками сухостоя – так и должен был выглядеть конец человека вроде Игоря. Они поднялись на самый верхний этаж, и тяжёлый, размеренный шаг Игоря был похож на мерные удары топора палача. У Димы возникло странное ощущение, что это его собираются казнить. Игорь долго смотрел вниз, на припорошенную грязноватым снегом землю, его статный, мужественный профиль, был искажён болезнью, руки его дрожали, и лицо было почти заметно фиолетоватым. Дима смотрел на него, стоя рядом, и чувствовал бесконечное удовольствие, глядя на его несовершенства, на следы уродства от болезни. Это было так приятно, видеть разом всю боль последних лет этого человека, и Дима хотел больше. Игорь сел на стул, ногой подвинул к Диме канистру и стал смотреть прямо в глаза – Дубин не знал, на что он надеялся, если пришёл сюда сам. Может, он так искупал вину, зная, что другого ему не уготовано, а может просто смирился, чувствуя, что со временем болезнь итак сама заберёт его жизнь. На минуту Диме показалось, что он спит, а это, и всё, что было раньше, всё дурной сон... Что ему пятнадцать, и никакого Игоря в его жизни нет – сейчас человек перед ним выглядел почти мёртвым, догорающим. Верёвка удобно легла в ладони, словно всегда там была, и Дима сделал несмелый шаг к Игорю. Как странно, он столько лет убегал, а теперь сам идёт ближе. Закатное солнце коснулось ласково волос Игоря, грязных и свалившихся – как он запустил себя, с ужасом подумал Дима! Он ведь когда-то давно, ещё несмышлёным мальчишкой, влюбился в великолепного полицейского, роскошного майора, смелого и сильного, дышащего энергией и лучистым смехом. Жизнь пережевала его и срыгнула на сырую землю, и таким вот – в слюне, блевотине и грязи, – он предстал перед Димой. Это разрушило вдруг в Диме какую-то прочную опору, освобождая от сковывающих уз – и он замотал Игоря так крепко, чтобы он точно не мог выбраться. Вряд ли Игорь захотел бы даже пытаться. Дима медленно поднял канистру и зачем-то поправил на Игоре шарф. Бензин тревожно пах, быстро испарялся, развеиваясь в холодном октябрьском воздухе. На одежду жидкость ложилась рвано, оседала лужицами в складках ткани, мелкой моросью осталась на лохматой бороде Игоря. Дима поставил канистру под стул, взялся за спички. Огонёк задрожал и погас. Игорь смотрел внимательно, жадно, приоткрыв рот, в его глазах на секунду что-то промелькнуло, и сердце Димы застыло в ужасе – и понеслось вскачь. В голове зашумело, ещё одна спичка погасла в руке – и всё отступило – и он достал ещё одну. – Спасибо, – прошептал Игорь, смотря Диме прямо в глаза сквозь огонёк очередной спички. – Ты такой славный... ...и назад – на много лет назад – Дима подавил комок в горле – когда-то давно это были первые слова, которые познакомили их. Игорь уронил мобильник, а Дима подобрал и побежал следом за большим дядей полицейским отдавать. – Чего тебе, пацан? – полицейский поднял бровь, не вынул изо рта сигарету. У него были тёмные веселые глаза, глубоко посаженные, высокие скулы и чуть курносый нос. Дима, глупый школьник, влюбчивый дурак-мальчишка, замер с открытым ртом, и молился, чтобы это приняли за уважение к органам власти. – Вы... вот, вы... уронили... – пролепетал Дима, протягивая телефон, и заметил на себе заинтересованный взгляд. – Т-телефон? Э... ваш! Вот! Полицейский посмотрел на мальчишку, на свой телефон в его руке – опять на мальчишку. Полицейский знал этот взгляд, он иногда ловил на себе такие, и вдруг – словно что-то у него в голове переключилось с разума на ощущения и инстинкты – у него в голове послышался колкий быстрый щелчок, разрезавший его жизнь на две части. – Спасибо, – с залихватской улыбкой проговорил полицейский. – Ты такой славный. Мальчишка вспыхнул, как спичка, опустил глаза, что-то залепетал себе под нос. У него было круглое милое личико, белоснежные волосы, смешные очки и лента выпускника на беленькой рубашечке. Он был тонкий-звонкий, худенький и... Игорь любил таких, и мальчишек, и девчонок, но этот выглядел совсем уж мелким. – Тебя как зовут-то, спаситель? – бросил Игорь, опираясь о перила; под мостом тихонько шуршала по камушкам мелкая речка, солнце слепило, и уши пацана в свете дня горели как два красных флажка. – Д-дима... – пролепетал мальчишка. Он нахмурился и вскинул глаза, не зная, куда деть руки. – А... а Вас? Игорь удивился. Ему поначалу показалось, что мальчишка совсем трусишка, но он даже имя спросить не постеснялся. – Игорь... – хотел добавить отчество, но подумал, что не стоит. Не к месту, это знакомство не официальное. – А хочешь, прокачку тебя на полицейской тачке? У меня есть пёс, Мухтар. – Пёс! – улыбнулся мальчишка. Закивал часто и незаметно прикусмл щёку с обратной стороной. – Давайте. Было бы прикольно... А можно его погладить? Можно, подумал Игорь, кивая на свою машину, припаркованную у обочины. С заднего высовывалась умная морда Мухтара; не то, чтобы Игорь был в нём не уверен, но пёс был почти щенком, бойким, смекалистым, но всё же щенком. Из всего полицейского молодняка он Игорю больше всех приглянулся, и он решил взять его себе. Вместо жизни в вольере и тренировок на полигоне у юного Мухтара теперь была большая лежанка в квартире Игоря, вкусный корм и долгие прогулки от дома до участка каждый день. Мальчишка вписался в обстановку машины за пару секунд – он сел на переднее, мигом завязал дружескую перепалку с Мухтаром, бросил рюкзак на заднее и как-то внезапно осмелел. Игорь боялся спросить, сколько ему лет, но хотелось бы, чтобы было хотя бы шестнадцать. Хотя Игорю в целом было насрать – он сажал людей за педофилию не раз и не два, но к себе не применял ни законы, ни моральные принципы, он просто делал так, как хотел. Город должен был быть благодарен ему, что до этих пор он не хотел ничего противозаконного. До этих пор. Мальчишке – Диме – оказалось пятнадцать, Игорь оскалился прямо с сигаретой в руках, сжал руль, размял шею. Дима был славным мальчишкой. Этаким... сочным, что ли. Он выглядел свежо и неопытно, и Игорь старался уловить запах его тела с соседнего сиденья. Они катались по городу, знакомясь друг с другом, Игорь угощал пышками из пекарни на проспекте и разливным квасом, рассказывал байки с работы, и даже пролетел мимо здания прокуратуры с мигалками. У пацана в глазах читался абсолютный восторг, что-то по-детски обожательное, он ведь и правда был ещё почти ребёнком. Как Мухтар – подросший молодняк, готовый начать вот-вот взрослеть, но всё ещё хранящий остаток нежной детской наивности. Для мальчишки это, наверное, было в новинку – да, точно было, – и он выглядел так прекрасно, что Игорь не мог не предложить заехать к нему. Кажется, даже таких прямых намёков он не понял – совсем, что ли, невинный? Вот это да... Игорь боялся спугнуть, но держаться было сложно, мальчик был славным, очень красивым, и Игорь решился – не выйдет, ну и хер с ним, мало ли в городе таких вот? Стоит только вокруг школ поездить, спасибо пацану за то, что подсказал трюк с мобилой. – Давай-ка я тебя ужином накормлю, а? – бросил Игорь, словно бы невзначай. – Я тебя совсем укатал, буду чувствовать себя виноватым, что отпустил без ужина. – Ладно, давайте, – легко согласился Дима. Он расслабился, дурак малолетний, неужели он действительно считает всех полицейских святыми? Игорь завёл его в свою квартиру, запер дверь, поглядывая на спину мальчишки и пониже. Какой же он глупый. У Игоря что-то в груди шевелилось мерзко-приятное, горько-сладкое, Игорь облизнулся и скинул рабочий пиджак. Подумал, что нужно бы отписаться Прокопенко о том, что ушёл пораньше, но потом решил забить – за его графиком и действиями в целом давно не следили, ведь профессионализм Игоря с головой компенсировал его периодическую непунктуальность. Дима уже сидел на его диване, который был и кроватью вместе с тем. Игорь оглядел свою квартиру глазами мальчишки – типичная холостяцкая берлога без признаков адекватного обживания. Игорю не было стыдно, у него чувства стыда и совести атрофировались уже давно. – Вам там хоть выпить дали? – бросил Игорь, запихивая ноги в тапки и кидая вторые мальчишке. – Не-а, – улыбнулся пацан, почёсывая довольного Мухтара за ушами. – Федька принёс на всех, а классуха всё отобрала, так что не прокатило, – он не выглядел сильно расстроенным, скорее раздосадованным, как ребёнок, у которого отобрали игрушку. – Давай выпьем тогда? Правда, у меня только виски, – соврал Игорь, доставая бутылку из холодильника. Если уж упаивать мальчишку, то быстро и эффективно, иначе у них сегодня ничего не получится. – Реально?! – Дима аж подскочил, глаза его загорелись. – Давай! Я пил виски только один раз, так что только немного, окей? – Конечно, немного, – ответственно покивал Игорь, про себя думая о том, что между первой и второй перепывчик небольшой. – Садись, сейчас картошки пожарю, что ли. ...Мальчишка напился так, как нужно было Игорю, не в ноль, но на голодный желудок его развезло, а сверху Игорь насыпал жареной картошки с сосисками, чтобы усыпить бдительность. – Пошли-ка в ванную, а? Мы тут всё запачкаем в тобой, – сказал Игорь, глядя на хихикающего мальчишку в углу дивана, который думал, что очень незаметно кормит Мухтара сосиской. Он пошёл бы сейчас куда угодно, он выглядел очень пьяным после какой-то половины стакана. В ванной Игорь заранее включил горячую воду, поставил на бортик смазку, бросил рядом пару полотенец. Пацан выглядел так, словно вот-вот вырубится, но Игоря это не слишком волновало – разве же у него не хватит сил удержать это маленькое тельце? ...Пацан был фантастическим. Алкоголь делал всё, как надо, он почти ничего не чувствовал сейчас, хотя Игорь видел что-то красное там, внизу; неудивительно, ведь Игорь даже мысли не допустил, что нужно подготовить его хотя бы минимально: тогда этот сладкий запретный плод стал бы менее сладким – и менее тесным. У мальчишки надулись губы, словно он был обижен чем-то, от каждого движения он резко вздыхал и никак не мог сфокусировать взгляд без своих очков. Игорь был удовлетворён на сто один процент – всё было так, как Игорь думал, как обмозовывал весь день. Когда он закончил, мальчишка тяжело дышал, стискивая пальцами бортик ванной до побелевших костяшек, раздражённо моргал, словно никак не мог справиться с наваждением. Ничего-ничего, думал мужчина, к утру он всё забудет, а если и вспомнит, Игорь придумает, как приукрасить историю и внушить мальчишке, что он сам напросился. – Хороший мальчик, гостеприимный, – пробормотал Игорь себе под нос. – Славный мальчик. ...Ветер рванул так, что чуть не снёс каменных гигантов – вряд ли ему удалось бы, но Дима едва устоял на ногах. Он не заметил, как спичка догорела, оставив на пальцах маленький ожог. Диме стало так противно от самого себя, так мерзко, он почувствовал себя ужасно грязным. В нём поднялось что-то глубинное, давнее, затаённая тихая злоба. Он остервенело схватился за канистру, вылил на Игоря остатки бензина и судорожно нащупал последнюю спичку в коробке. Со второго раза она зажглась, Дима бросил её под ноги Игоря и отошёл на два шага. Всё шумело и гудело, словно октябрь взбунтовался против идеи отнять жизнь человека. Какой уж человек, цинично подумал Дима, это полусгнившее животное, непонятно зачем влачащее своё жалкое существование. Он думал, что справится сам, отказался от поддержки Валентина – теперь жалел... Захотелось малодушно сбежать, оставив за спиной начинающийся огонь, ветер, рвущий себя в клочья, и пронзительный, острый, как кинжал, мутный взгляд. Сначала схватилась одежда – старая кожаная куртка, потёртые брюки, дырявый старый свитер. Потом жадные языки огня поползли по коже – она стала высыхать и трескаться, как глина на солнце, когда одежды почти не осталось. Игорь молчал – это резало слух, тишина была такой громкой, что Дима подавил желание заткнуть уши. От бороды захватился шарф, а после лицо, стёрлись ресницы и брови, вспыхнув крошечными мимолётными факелами. Затем огонь взялся за жировой слой; жир – хорошее топливо, он горел, как свеча, и впитывался в мышцы, как воск в фитиль. От этого огонь разгорелся лишь сильнее. Омерзительная вонь горелого мяса разнеслась по округе, Дима не сдержался и склонился над полом. Его вывернуло наизнанку, он блевал желчью, пока желудок не стал болеть, но не отводил глаз – в благоговейном ужасе он смотрел на то, как огонь берёт своё. Пламя высушивало мышцы, сокращало их, заставляя тело двигаться – неестественно изворачивались конечности, вытекли глаза, и острый взгляд Игоря отпустил навсегда. Дима всхлипнул, чувствуя себя погано в блевотине, слезах и мокром снеге. Он осел на ледяной пол, наблюдая, как огонь пожирал свою добычу, отвоёванную у отчаянно ревущего ветра. Прошло, вероятно, много часов, тело обуглилось и почернело, едва ли остались хотя бы клочки одежды, не сгорели только железные детали, кости и зубы – плоть истлела, скорчилась, словно в конвульсиях. Дима растерянно смотрел вокруг, будто не понимая, как он оказался здесь? Всё это показалось вдруг чужим и далёким, он посмотрел на себя словно с высоты – жалкий человек, кучей валяющийся на бетонном полу рядом с обугленными останками грязной мрази. Всё... всё? Закончилось? Ещё раз оглядевшись, Дима медленно встал. Это всё? Он не знал, стало ли ему легче. Игоря, конечно, никто искать не будет, до него никому нет... не было дела. Словно пьяный, Дима медленно спустился на первый этаж по недостроенной лестнице, чувствуя в груди чёрную дыру – было ощущение, что из него выдрали кусок мяса, бросили в костёр и сожгли вместе с телом Игоря. Внизу, на земле, было спокойнее. Ветер не выл раненым зверем, вблизи белое тонкое покрывало снега оказалось грязной мешаниной, по которой Диме нужно было несколько километров тащиться домой. Он поднял голову, смотря на шестерых суровых безмолвных судей, и вдруг почувствовал, как многолетняя боль, терзавшая его душу, немного отступила. ...Тихо капает вода. Нужно закрыть кран, думает Дима, рассеянно моргая. Солнце заливает маленькую кухонку, просыпаются первые птички. Дима отпускает стакан, который держал в руках несколько часов, и встаёт из-за стола, начиная утреннюю разминку. Повернуть голову вперёд-назад, размять плечи, руки, кисти, потянуть живот, бока, спину, сделать приседания, повернуть стопы, и так несколько раз. В голове тихо и спокойно, словно бурный ветер улёгся и не тревожит боязливые кроны деревьев. Только что-то тоненько скребётся глубоко внутри, как будто давно натёртая мозоль, но это ничего. Это пройдёт. Дима заглядывает в спальню. Валя спит теперь на боку, подобрав под себя одеяло, и во сне его лицо не искажается тревогой за Диму, он так расслаблен сейчас. Дубин осторожно ложится рядом и смотрит, долго, долго смотрит, нежно смотрит, и собачья какая-то преданность поднимается в груди. Что было бы с Димой, если бы Валентина не было рядом? Если бы он поначалу не следил за каждым шагом, а потом не поддерживал так, как никто не умеет? Что было бы без его тёплых, крепких объятий и ласковых, успокаивающих поцелуев? Что бы Дима делал, если бы Валентин однажды не решился заговорить с ним, а после – не предложил бы быть с ним вместе? Дима сошёл бы с ума, свихнулся, или просто умер от обрушившейся на него боли. Он бы сломался – ещё больше – и не выжил бы, но... Но Валя всегда был рядом. Он бы не допустил ничего такого. Валя его любит. Тихонько, чтобы не потревожить сон любимого, Дима будит Мухтара и выходит в коридор. Умный старый пёс зевает спросонья, дышит тяжело от жары и ждёт своего хозяина – настоящего хозяина, доброго. Который хорошо кормит, гладит, причёсывает и выгуливает. Мухтар помнит предыдущего хозяина, но немного хуже, всё-таки старческая память уже знатно поизносилась. Но где-то рядом, на периферии, Мухтар помнит, что этот, хороший хозяин, всегда был где-то рядом. На улице тихо и жарко, даже таким ранним утром – Дима мельком глянул на часы, половина шестого, – уже так душно, что хочется залезть в холодильник. Гулять с Мухтаром спокойно, он слишком стар, чтобы бегать и носиться за мячиком. Он хочет лишь медленно ходить по аллее рядом с домом и слушать, как хозяин что-то бормочет себе под нос. Вдруг Диме приходит в голову весьма интересная мысль. Он заходит в круглосуточный у дома, чтобы купить вино и готовую пиццу – не очень романтично, но кого это волнует, – и они с псом неспеша отправляются домой. Солнечные блики кружат по лестничной площадке, смеясь и играя друг с другом, и сейчас Дубин чувствует себя тем мальчиком, который только закончил школу, которому пятнадцать лет, и вся жизнь у него впереди. Горько осознавать, что сейчас ему уже тридцать, и до этих пор всё, что с ним случалось, было по большей части завязано на одном человеке, на одном триггере, на одной неизлечимой боли. Как и у Мухтара. – Как думаешь, Мух, – бормочет Дима себе под нос, ища в кармане ключи. – Нам с тобой ещё не поздно начинать всё с чистого листа? Пёс смотрит внимательно и преданно, и Дима понимает: не поздно, у них впереди ещё много времени. ...За школой курят несколько мальчишек и девчонок, Диме предлагают тоже, но он отказывается – он хороший мальчик, он не хочет расстроить маму и сестру. Душный июнь играет липовыми листочками, покачивая их в жарком мареве ветерка, и Дима чувствует, что хочет проветриться. Несмотря на то, что выпить у них не получилось, ему душно и кисло, хочется подышать речной прохладой. Он отговаривается от друзей и сбегает потихоньку, направляясь к мосту над речкой. Вдруг мимо пролетает маленькая белая бабочка, наверное, она ещё ребёнок, думает Дима, потому что она очень глупо взмахивает крылышками и садится на протянутую ладонь. Дима любуется красавицей с минуту, разглядывая на крылышках маленькие прожилки, и замечает, что на безупречно белом фоне есть несколько маленьких чёрных точек, портящих всю картину. Дима вздыхает – ничего идеального нет, даже у красивых белых бабочек есть чёрнота на крылья. Он отпускает бабочку, провожает её взглядом до цветочной клумбы и оборачивается к реке. И успевает увидеть, как у идущего впереди полицейского из кармана выскальзывает телефон. ~