FFEZ

      — Так, Женя, давай сюда! — выставляя одну руку в сторону, подзывая к себе, сказала Этери Георгиевна. — Алин, покажешь ещё раз каскад? — попросила она, когда Медведева оказалась рядом.        Рука девочки сжалась в кулак за спиной тренера, как только Загитова с широкой улыбкой на лице отправилась на середину льда. Время давно перевалило за восемь вечера, а количество часов, проведённых внутри “Хрустального” давно нарушило все законы трудового кодекса. Фантомная усталость давно сидела на шее у каждого, но придавливала к ледяной поверхности только Медведеву. Сегодня не получалось ровным счётом ничего, и Женя вполне оправдано была раздражённой. Любой другой уже давно закончил бы тренировку, да и сама Тутберидзе прошлой версии сделала бы то же самое, но идея с ревностью во благо — давала свои плоды. Причём, работало правило, на удивление, в обе стороны.        Как ни странно, поговорка про двух зайцев, в погоне за которыми шансы догнать хоть одного равны нулю не работала с этими двумя зайцами. Медведева выдавала лучшие элементы только после похвалы Загитовой, тогда как Загитова не могла мотивировать себя самостоятельно, без этой похвалы. При этом, обеим требовалось и противоположное. И за баланс здесь отвечали Дудаков и Глейхенгауз, периодически ругая Алину и подбадривая Женю.        — Теперь увидела? Какой выезд у неё.        — Увидела ещё с первого раза, — огрызнулась Женя, тут же выезжая в сторону стартовой точки. — Могу?        — Пожалуйста, — разрешила Тутберидзе, едва взглянув в её сторону. — Только давай не хуже, ладно?        Женя безмолвно закатила глаза, начав пародировать первые позиции Алины, наигранно улыбаясь во все тридцать два. Загитова, стоявшая за бортиком, сжав зубы посмотрела на Даниила Марковича, который только молча приобнял её.        — Цирк окончен? — спокойно спросила Тутберидзе, краем глаза взглянув на лёд. — Каскад-то будет, или у нас Никулин вместо чемпионки теперь?       Медведева усмехнулась, тут же начиная набирать скорость. Каскад, начинающийся тройным акселем, должен был закончиться на тройном тулупе, который был уже третьим прыжком, но Женя зашла на ещё один. В момент очередного взлёта, мужская часть штаба перегнулась через бортик, находясь в полном шоке от происходящего.        Тройной сальхов. И отличное приземление.        — Этери, так же нель… — начал шептать Даня.        — Вот теперь узнаю тебя! — даже не слыша хореографа, активно хлопая спортсменке, выкрикнула Тутберидзе. — Но так больше не делаем. — подъезжая к Жене, дополнила женщина.        — А выезд вам как?        — Неплохой, но можно было бы лучше, — сухо ответила женщина.       — Этери Георгиевна, вы были в восторге, я же видела! — ткнув в бок главного тренера, возмутилась Женя.        — Чего ты там увидеть успела? И самое главное — когда?!        — А я всегда всё вижу…        Не понимая намёка, Тутберидзе отвернулась и взглянула в сторону тренерской позиции, после останавливая взгляд на зевающем Дудакове. Новая методика пожирала энергию абсолютно каждого, кто находился там, но полностью устраивала Этери Георгиевну. Оставалось привыкнуть к происходящему и поведать обо всём Дудакову. Он явно будет против и надавить на него, как на Глейхенгауза точно нельзя, но сообщить придётся.        Отношения с Сергеем Викторовичем были одинаковыми у всей команды. Несмотря на то, что с Тутберидзе он был знаком значительно дольше, чем с Глейхенгаузом. Назвать их друзьями было сложновато. Но “дрим тим” они однозначно были. И если Даниил Маркович легко мог отслеживать абсолютно все процессы на льду, включая психологическое состояние спортсменов, Сергей Викторович специализировался исключительно на работе. За редким исключением, отвлекаясь только на самые острые моменты. Одним из них были взаимоотношения двух очевидных претенденток на квоты между собой и отношения каждой с главным тренером. Не заметить изменения было сложно. Вот только сами фигуристки даже не решались спрашивать о причинах изменений, тогда как Дудаков планировал не откладывать разговор.        Последней каплей стали очевидные действия на сегодняшней тренировке, а точнее — явное бездействие Глейхенгауза, после попытки что-то сказать. Игнор единственной женщины в их троице был слишком очевидным. Тем более, что случай был не первый и даже не второй.        — Этери, я бы хотел поговорить…        — Да, Серёж, я тоже. Можем в моём кабинете? — пропуская выходящих со льда Медведеву и Загитову, спросила Тутберидзе.        Дудаков молча кивнул и ушёл, как только блондинка начала привычно раздавать свои комментарии, написанные на листках. После сегодняшней тренировки он даже боялся предполагать, что же она написала за последние несколько часов. Он прекрасно знал, что работа в их тренерском штабе под силу далеко не всем. Иногда бывает обидно, неприятно, даже жёстко. Но жестоко — не было никогда. Никто из них не ходил на специальные педагогические курсы, но работа с психологами внутри “Хрустального” существовала, как и собственный интерес каждого из тренеров к тому, как находить подход. Каждый знал, что несмотря на гордые звания: спортсмен, мастер спорта, призёр, чемпион и другие, где-то среди этих званий — ребёнок.        Тем более, когда каждый из тренеров видел своими глазами детские поступки, гнев, слёзы и наивные решения. На всё это Дудаков всегда молчал, отдавая максимум эмоций с помощью молчаливых объятий каждой из девочек. И после всего этого для него нынешние решения главной женщины “Хрустального” казались слишком странными.        Дожидаясь Тутберидзе у кабинета, он остановил Глейхенгауза, дабы обсудить ситуацию всей командой. Хореограф с трудом, но согласился, в глубине души не желая вновь слушать о происходящем. Вспоминая их телефонный разговор с Этери, он прекрасно понимал, что решение не подлежит обсуждению. Для этих случаев у Тутберидзе будто бы была специальная интонация, которую она использовала, чтобы без слов объяснять, что дальнейшее обсуждение не имеет смысла.        — О! Даня, ты с нами?        — Придётся… — тяжело выдыхая, отозвался Глейх.        Впустив обоих внутрь, Тутберидзе плотно закрыла дверь, после даже запирая её на ключ, будто бы это исключит возможность услышать что-то с той стороны. Разговор обещал быть тяжёлым и это она поняла ещё до того, как увидела на себе два напряжённых взгляда. Глейхенгауз, несмотря на осведомлённость, был явно настроен на ещё одну попытку переговоров. Тем более, когда у него появился союзник. В том, что Дудаков будет против её своеобразной затеи, Этери не сомневалась не на секунду.        — Что ж, Даня уже всё знает… — параллельно открывая окно, продолжая вести себя так, словно разговор будет обычным, начала Этери. — Серёж, может он успел что-то рассказать?       — Я даже не знаю, как об этом рассказывать, — коротко ответил Глейх, даже не повернув голову.        — Да, что происходит-то, граждане? О чём вы говорите и что вообще у нас происходит последние пару недель?!        — Серёж, впереди олимпийские игры, и я уже разговаривала с федерацией по поводу квот… Я думаю, что у нас есть шанс вытянуть две. — слегка улыбнувшись, сказала Тутберидзе. — Но я не хочу, чтобы девочки об этом знали и не хочу, чтобы все планы пошли не так. Я уверена в Медведевой и Алина… В ней тоже, хоть сейчас и рано загадывать. За серебро может побороться, я думаю…        — Этери, к чему ты клонишь?        Из окна задуло, но никто даже не дёрнулся его закрыть. Все трое смотрели друг на друга непонимающим взглядом. Тутберидзе явно не знала, как начать, несмотря на то, что считала свой выбор правильным. Разговор зашёл в тупик, пусть и не успел начаться.        — В общем-то, я думаю, что тебе уже давно понятно, что конкурировать им не с кем… — продолжила Этери Георгиевна. — Кроме друг друга.        — Этери, я не совсем понимаю…        — Чтобы они были максимально подготовлены и показали лучший результат, нужно создать им условия для постоянной конкуренции.        — Так вот, что за спектакль был всё это время… — пробубнил Сергей Викторович, очевидно взрываясь внутри себя.        — Серёж, это не спектакль. Это просто мотивация для обеих.        — Этери, мне кажется, что ты перебарщиваешь. Это того не стоит.        — Хоть раз в жизни до этого ты видел, как Медведева настолько чисто и легко прыгает?! Как дети в школу! — возмутилась Тутберидзе. — Дань, а Алину ты когда такой последний раз видел?! Да, раньше у нас пока глаза мокрые не становились, мы ничего делать не могли, а теперь вон что выдает. К тому же, на квоту претендует, плохо что ли?        Дудаков с Глейхенгаузом переглянулись, после одновременно опустив взгляд в пол. Тутберидзе считала секунды тишины и задумывалась о том, что с таким контактом им только в синхронное плавание или парное катание, но шутки кончились в ту самую секунду, когда Дудаков поднялся со стула.        — Значит так, я в этом участия принимать не буду! — хлопнув по коленям, сказал он. — Это какой-то ужас, Этери, они же дети…       — Серёж, они дети, которые когда вырастут скажут мне спасибо, — вновь убедив себя в своей правоте, Тутберидзе начала параллельно собирать на столе бумаги. — Или ещё раньше — когда в Корее на пьедестал встанут.        — Не боишься, что сломаешь их? — остановившись у двери, сказал Дудаков, явно задавая риторический вопрос. — И вместо двух медалей, ни одной не будет?        — Любой спорт — всегда риск. И почти любой — травмы. Если бы мы все их боялись, выбрали бы шахматы. А то вдруг падение.        Дудаков отрицательно помотал головой и не в силах тягаться с Тутберидзе, вышел из кабинета. Молчание снова поселилось в стенах помещения, предварительно выдерживая громкий хлопок двери. Этери Георгиевна молча села в кресло, устало придерживая голову одной рукой и потирая висок.        — Ну, чего молчишь? — бросая взгляд на оставшегося в кабинете хореографа, спросила Тутберидзе. — Давай, тоже иди. Я же справлюсь, как без второго тренера, так и без хореографа!       — Этери, просто нужно было всё это совместно обсудить, прежде чем…        — Что обсуждать, Дань? — не давая договорить, продолжила блондинка. — Я не хотела это обсуждать, потому что знала, что это сработает. И вы оба это увидели. Я не вижу ничего страшного в конкуренции, тем более, когда она есть и без меня.        — Я не спорю, она есть. Только ты усугубляешь её.        — Приведи мне хоть один аргумент, почему это плохо. Хоть один!       — Мне кажется, что Женя в тебя влюблена.