нирвана

      Монотонный звон будильника. Подъём в шесть утра. Ровно пять минут в кровати, чтобы полностью проснуться. Нашарить босыми ногами опрятно составленную пару домашних тапок. Отказать себе в дополнительных, почти что спасительных, минутах сна. Выпить точно две трети стакана воды. Убрать его в посудомоечную машину. Почистить зубы, умыться. Привести в порядок волосы, отпарить рубашку, брюки, до блеска начистить пару ботинок. Про себя отметить, что в талии стало свободнее, а ленту ремня приходится затягивать потуже. Настроить температуру воды, открыть чехол, достать протез. Тщательно промыть, надежно закрепить. Несколько раз убедиться, что отключены все приборы. Захлопнуть дверь квартиры. Вернуться, чтобы проверить розетки наверняка. Ускорить шаг, растянуть губы в приветственной улыбке. Дежурно кивнуть на «Доброе утро, Вам как обычно? Двойной эспрессо с собой?»       Только вот в это утро всё шло наперекосяк. Совсем непривычно. Аккуратно завёрнутый сэндвич, собранный будто по ошибке, при этом доброжелательно протянутый вперёд вместе с собственным заказом, приводил Нанами в замешательство. По радостно-выжидающему выражению лица работницы пекарни, встречающей его каждое будничное утро, становилось понятно, что подарок действительно предназначался ему.       Интересно, сколько таких незнакомцев она впускала в свою жизнь, сама того не подозревая? Обслуживая одного покупателя за другим, она наверняка относилась ко всем одинаково. Это, всё-таки, её работа. Обязательно улыбка, поправить именной бейджик, чтобы ни в коем случае не висел криво, заново собрать растрепавшиеся пряди в тугой хвост. У каждого человека был свой алгоритм. И подобные баги скорее являлись исключением, чем правилом. К изменениям в рутине Кенто относился отрицательно, почти что болезненно. Как будто, стоит утром начать надевать не левый носок, а правый, день непременно попадает под категорию «Испорчен». Поэтому Нанами держал под контролем себя, свои эмоции, свои алгоритмы. «Ты человек или робот, ей богу?» — Вечно удивлялся Сатору, шутливо развивая тему о том, что, если бы восстание машин перестало существовать в теории, Нанами непременно стал бы их лидером. Однако в контроле не было ничего плохого. Было приятно ощущать, что каждый твой шаг высчитан с предельной точностью, а вероятность ошибки сведена почти что к нулю. Делая этот шаг вперёд, можно было не бояться, не терять уверенности в собственных решениях. Дышать становилось легче, зная, что выбор сделан в выигрышную сторону.       Пожалуй, в жизни было лишь три вещи, которые Кенто ценил больше всего: приличная зарплата, системность и отсутствие стрессового фактора. По довольно несчастливому стечению обстоятельств, то были факторы, не предназначенные ему с самого рождения. Казалось, что, самостоятельно поместив своё существование в подобие «Дня сурка», сделавшись Филом Коннорсом, проще остаться на правильном пути. Нащупать в процессе собственную тень, пройдя этот мучительный процесс осознания бытия и своего места в нём. Но чем больше он берёг своё подсознательное от реальности, в которой оказался, тем сильнее утопал в недовольстве своей жизнью. Такое едва ли уловимое чувство, вертящееся на кончике языка, интуитивное желание выступить вперёд и защититься от диктата откуда-то сверху, от посторонних приказов и советов. И вместе с тем пугающее «а что, если» в ответ. Бывают такие судьбы, которым не предназначается вырваться из бесконечного потока рутины. Как подчинённому никогда не занять руководящую должность. Всегда найдётся наследник. Сын, внук, приятель. Кто угодно, на кого не посмотрят свысока на заседании совета директоров. В отличие от заурядного, пусть и старательного, специалиста среднего звена. И Нанами панически боялся обернуться и встретиться лицом к лицу со своей тенью. Она казалась ему уродливой. Там вперемешку ютились желания быть главнее, первее, наплевать на доброту, обязанности, сорваться с места и бежать подальше от протянутой в обманчивом дружелюбии ладони. Укусить руку, которая тебя кормит. Поэтому он продолжал давиться приторной вежливостью, покладистостью, редкими унижениями за неосторожные проступки. И играть свою роль в колоссальном устройстве под названием «жизнь».       Возвращаясь в свою квартиру после утомительного рабочего дня, Кенто старался придерживаться чётко намеченного пути. Ванная комната — кухня — гостиная — спальня. Такой внутренний распорядок поддерживал иллюзию нормальности даже в пределах Токио. Мегаполис сам по себе был странным местом. Хотя отличался он от других японских городов незначительно, но блеклое осязание одиночества пропитывало каждый столичный сантиметр. Находясь один на один с собственными мыслями, подобная эфемерная эмоция ощущалась наиболее остро. Особенно вечером. Кенто подолгу всматривался в окна напротив. Однообразно построенные многоэтажки, мелкие силуэты людей, офисные здания, почти что вплотную придвинутые к жилым кварталам. В разброс зажжённый свет в чужих окнах. Кто-то, уткнувшись в экран мобильного телефона, размеренно волнует воду к кастрюле. Кто-то однотонно стучит карандашом по пустым тетрадям, наверняка задумавшись о том, кому вообще нужно образование. Терпеливо пропускает пешеходов водитель доставки. Внизу, под крышами уличных забегаловок, люди совсем маленькие. По крайней мере так выглядело с высоты пятнадцатого этажа. Их крохотные головы забиты банальными проблемами: что приготовить на ужин, куда сходить на выходных, получится ли зайти за выпивкой, успеть бы на трансляцию футбольного матча. И размышляя об этом, сам собой напрашивался вопрос.       Для чего они живут?       Есть ли смысл поддерживать в нас жизнь темпурой и рамёном, питать наши организмы водой. Ведь, если существует такое огромное разнообразие людей, всевозможные культуры, веры, поведенческие механизмы, почему жизнь так однообразна? Почему при всей многогранности человечество топчется на месте, озабоченное своими карьерами, политическими интригами, обсуждением жизней чужих, им не принадлежащих. Не кажется ли им, что в нашем сравнительно огромном мире есть вещи интереснее пёстрых заголовков таблоидов, славы, среди таких же людей, как и ты сам, и власти. Власть Кенто презирал в особенности жгуче. Не саму концепцию иерархии, а конкретно тот момент смешения воли с личными амбициями. Человек по своей природе не может оставаться беспристрастным. Не иметь своей точки зрения для него невозможно, ровно также, как и не испытывать удачу. Рисковать, не отдавая себе отчёта. А ещё обманывать. И в совокупности, во власти чаще всего воплощались самые отрицательные человеческие качества. За красивой картинкой скрыты личные пагубные мотивы. А люди продолжают говорить о том, что ты хороший, правильный, поступаешь по совести. И почему им никогда не приходит в голову, что человека из телевизионной коробки они совсем не знают? «Как это, не знаем?» — Возмутились бы они, решивши, что каждый встречный готов открыться в полной мере, преподнести на блюдечке с голубой каёмочкой свой богатый внутренний мир. На деле познание чужой души было для них не важно. Они слабо понимали, кто стоит перед ними за прилавком, кто подаёт им блюда в ресторанах, кто живёт с ними в соседней комнате. И пребывая в этом незнании всю жизнь продолжали слепо верить в телевизионных богов, чтобы убедить себя и окружающих, что есть ещё кто-то, кроме них самих, на кого можно положиться. Такие люди редко стремились к знаниям. Им комфортно находиться в привычном ощущении нормальности, естественном для них состоянии, где отсутствует страх. Ведь им наверняка стало бы страшно от понимания, что об этой жизни они не знают ровным счётом ничего. Поэтому они предпочитали ограничиваться своей зоной комфорта, информационным пузырём, транслирующимся прямиком в их сознание, чтобы лишний раз не прикладывать усилий.       Это утро удивляло своей нетипичностью. В растерянности полученный сэндвич, отсутствие знакомого присутствия Сатору возле входа в офисное здание, сорванный приём с постоянным пациентом. За незнанием чем себя можно занять в произвольно образовавшемся перерыве, Кенто в изнеможении прикрыл глаза, расслабляясь в кабинетном кресле.       С другой стороны, это же вполне нормально — хотеть быть нормальным. Обычным, непримечательным. Не всем суждено стать героями, не у всех хватит сил. Вместе со странным ощущением чрезвычайной нужды являться главным персонажем хотя бы своей жизни хотелось отдать бразды правления в первые попавшиеся руки, чтобы унять непрекращающееся давление. Будто бы плечи стискивал невидимый груз ответственности. Почему-то помогать другим оказалось легче, чем спасти самого себя.       Из мыслей Кенто возвращает вибрация мобильного телефона. Нанами нехотя открывает глаза, возвращая подвижность телу. На незнакомые номера он отвечал без особого энтузиазма или не отвечал вовсе, однако сейчас принимает звонок. Другой конец долго не решается подать голос и обозначить своё существование, отчего Кенто едва ли не сбрасывает вызов, принимая его за ошибочно набранный номер или детский розыгрыш. В последний момент звучит неуверенный мужской голос, сразу же извиняясь за беспокойство. На заднем плане неразборчиво ругаются две девичьи фигуры, и Нанами не сразу признаёт в собеседнике свою недавнюю неприятность — Гето Сугуру.       Гето-сан был сложным экземпляром. Он был одним из тех типов пациентов, которых Нанами не любил больше всего. Такие приходили не по собственной воле, скрывали под улыбками то, чем не готовы были делиться с другими людьми, и зачастую то, в чём боялись признаться даже себе. Все предположения терапевта, попадающие точно в цель, отражались на их лицах особенно чётко. Паникой, лёгкой дрожью, в общем, естественной реакцией организма, скрыть которую не удавалось и самому искусному обманщику. Они наверняка пребывали в уверенности, что не выдают себя даже хаотичным движением глаз по комнате, стараясь сделать вид, что их особенно заинтересовал открывающийся из окна вид или стройно выстроенные в ряд сертификаты на стенах. Но Кенто, да и любой способный специалист, свободно замечал рваность, нервозность их действий. Наверное, такие люди никогда не встречали понимания. К этому выводу пришёл Нанами за долгие годы своей практики. Им на пути попадался непрекращающийся поток из абсолютно незаинтересованных в них лицах, из людей, о чьей искренности не могло идти и речи. Либо же никакие не попадались. И жизнь пациентов проходила в завистливом одиночестве перед более социально адаптированными, приемлемыми и принятыми общественностью. Кенто изредка любил отказываться от своей профессиональной этики, позволяя себе немного больше, залезая прямо в чужую душу. И, когда подобное происходило, оканчивалось всегда одинаково: замешательством на лице напротив, секундным гневом, громким хлопком входной двери и клятвой никогда больше не появляться в этих стенах. По удивительной закономерности, они всегда возвращались. Может быть не к самому Кенто, выбирали другого специалиста, но шесть из десяти человек исправно набирали его номер снова, в душе, наверное, едва ли справляясь с собственной гордостью, испепеляя визитную карточку в воображении.       — Нанами-сан, могу я прийти сегодня?       Сугуру не любил признавать, что не прав. Как и любой другой человек на этой планете. Было в этом простом, незамысловатом действии, которое, если задуматься, не должно вызывать никаких трудностей у двух взрослых единиц, что-то неправильное. Как будто предаёшь самого себя. Как будто озвучивая, что допустил ошибку, ты материализуешь её в безобразного монстра, готового намертво вцепиться когтями в спину и злобно насмехаться над тобой всю оставшуюся жизнь. И это чудовище верно высасывало бы из других уверенность в твоём авторитете. «Да что он может знать, помните, как он ошибся тогда?»       Посещая психотерапевта, Гето требовалась хотя бы минута, чтобы набраться смелости и переступить порог этого чёртового здания, и, как минимум, две сигареты. Загадочного незнакомца в самом углу приёмной, он встречал чаще, чем следовало бы. Тот неизменно желал слиться с пастельностью цветового решения. Но даже облачись он в цвет тех самых стен, Сугуру сомневается, что его миссия увенчалась бы успехом. Такие люди встречались редко. Ещё реже он начинал с ними разговор. Мужчина слабо понимал, что забыл здесь посторонний, когда у Нанами-сана критично забито расписание, за исключением редких форс-мажоров, таких, как, например, сегодня. Но таинственный гость присутствует на одном и том же месте каждый раз, когда Гето появляется на пороге. Разумеется, вопросов он не задаёт, смиряется с подобным сосуществованием другого человека рядом, скрашивающего моменты его ожидания. Сугуру неминуемо волнуется, стабильно прибывая раньше, чем требуется. Длинноногое недоразумение, от которого за тысячу татами разило чудаковатостью, почти что воспринималось Гето как часть знакомого интерьера. И по какой-то незамысловатой причине, будто бы само собой разумеющееся, они проводят долгие приёмные минуты, беседуя обо всём подряд. Годжо-сан — как настоятельно просил его не называть Сатору — оказался на удивление приятным собеседником. Вполне себе обычным, не считая особенных моментов, когда он чересчур бурно увлекался обсуждением. Тогда от получасового монолога не спасала открытая дверь Нанами-сана, сохраняющего поразительное самообладание и терпеливо разрешающего Сатору договорить. Но Сугуру не был против. Он от природы любил больше слушать, чем говорить, поэтому подобный симбиоз безупречно подходил обоим. Стоит, пожалуй, отдать Годжо должное. Благодаря ему медленно, очень тихо, отступала обыденная тревога, за спокойными диалогами исчезали волнительные мысли. С ним в особенности легко говорилось на темы, которые Гето с опаской поднял бы с кем-либо другим. Хоть он никогда и не выражал субъективное отношение к обсуждаемой проблеме, всё время удивлялся чужой открытости, нетипичной для японского менталитета. Годжо не любил разгадывать людей. Он не чувствовал их тонко, не лез без спроса вглубь. Складывалось впечатление, что ему достаточно коротких ответов на чётко поставленные вопросы. Ему несвойственно было пересекать строгую черту, предпринимать попытки пролезть дальше дозволенного. И это Сугуру принимал с особой благодарностью.       С появлением осознанности в жизни Гето психотерапевтические сеансы стали восприниматься им иначе. Более ровно и непринуждённо, без чрезмерной скептичности, предрассудков. Сугуру постепенно приобретал невероятно важное доверие, без которого так сложно было открыться другому человеку. Нанами-сан поразительно быстро расположил к себе недоверчивого мужчину. Особенностью, полюбившейся Гето больше всего, пожалуй, являлось то, что в дни редкой паршивости — почему-то они выдавались именно тогда, когда Сатору не просиживал штаны в приёмной — они свободно могли проговорить с ним на отвлечённые темы.       — Терпеть не могу жару. И лето, если быть честным. Под кондиционерами я сразу же простываю, но девочкам так легче, поэтому приходится выходить на улицу, пока он включён. Если этого не сделать, обязательно слягу с температурой на следующий день.       — Сугуру, ты что, похудел? Всё в порядке? — Интересуется Сатору, отвлекаясь от журнала и приспуская очки, чтобы лучше разглядеть мужчину, сидящего в другом конце приёмной.       — Просто летний стресс. Я в норме. — Сугуру отмечает нетипичную заботу в его голосе, как будто искреннюю заинтересованность. Неужели волнуется? Забавно. Хотя это же Сатору. Удивительно понятный Сугуру Годжо Сатору, с которым он, вообще-то, знаком без пары дней полмесяца. И будучи невероятно прямолинейным, навряд ли от него можно было ожидать пустословного, дежурного интереса. Гето наоборот не поднимает глаз от пола, цепляя полуулыбку на уставшее лицо. Просто летний стресс. Всё верно.       — Хочу, чтобы сезон дождей никогда не заканчивался. Но я пообещал Мимико и Нанако свозить их на море в этом году. А они уже вовсю выбирают себе наряды. Когда девочки были помладше, наделали мне целых двадцать четыре фурин, этих ветряных колокольчиков. У нас, правда, некуда их вешать, поэтому мы каждый год их чередуем. Помню, я пытался узнать, откуда у них взялись деньги, чтобы их смастерить. Они напрочь отказались рассказывать. Я сложил два и два, когда получил звонок из школы. Представляете, Мимико брала деньги за сделанную домашку с других учеников. Хотя что-то мне подсказывало, что идея ей не принадлежала. Это Нанако более инициативная.       Говорить Сугуру старался с потолком. Смотреть прямо на Нанами-сана или исследовать глазами знакомые пространства не хотелось. Поэтому наиболее предпочтительным вариантом оказалось удобно расположить голову на верхней части кресла, сопоставить ладони подлокотникам и впечатать свой силуэт в мягкую обивку. Естественно, предварительно убедившись, не смущает ли это Кенто.       — Прошу прощения, Нанами-сан. Я слишком много болтаю.       Покидая кабинет, Гето поклонился, коротко попрощавшись с обоими мужчинами. Годжо тут же встрепенулся, будто бы спал всё это время, вскочил на ноги и в три объёмных шага преодолел комнатное расстояние, фривольно закидывая руки на плечи Нанами. Тот шумно вдохнул и тягуче выпустил воздух, так ничего и не возразив радостному возгласу друга. То, как блокировалась приёмная Сугуру уже не видел. Оказавшись на улице, ему лишь с третьего раза удалось поджечь сигарету. Он постепенно отошёл чуть в сторону, чтобы выскользнуть из поля зрения камер наблюдения. Идти до ближайшего места для курения было чертовски лень. Как раз на последних затяжках на выходе из здания появились знакомые силуэты. Сатору всё ещё — хотелось верить, что не насильно — удерживал Нанами-сана рядом и невероятно шумел, привлекая своим воодушевлением общественное внимание. И уж точно привлекая внимание Сугуру. По мере того, как они удалялись вниз по улице, мужчина всё вглядывался ему в спину, размышляя о том, какие всё-таки удивительные существуют люди. И будто бы сенсорно ощутив на себе чей-то весьма точный, знакомый взгляд, Сатору обернулся. Он пристально вгляделся в глаза Сугуру, точь-в-точь как в их первую встречу, и верно оставил в них частичку себя. Довольно улыбнулся и остановился аккурат напротив приличного автомобиля, припаркованного ровно под знаком «Остановка и стоянка запрещена».       Дорога Международный аэропорт Токио — Международный аэропорт Осака занимает один час пять минут. Маршрут Международный аэропорт Осака — район Сакё, Нандзендзи Кусакава-тё — сорок семь минут на машине. Восьмиминутная задержка из-за пробок на въезде в Киото.       Сатору, обычно болтающий без умолку, непривычно мнётся под боком. Долго разглядывает заоконные пейзажи, цепляется взором за каждый дом, небольшой придорожный магазин, в надежде, что наконец-то ухватится покрепче и останется там. В ожидании, что расстояние прекратит неумолимо сокращаться.       Пиксельный календарь исправно сообщал о скором наступлении тринадцатого числа. Этот день мало чем отличался от других будничных сред. Для всех, кроме трёх человек, двое из которых упорно игнорировали существование последнего до тех пор, пока это представлялось возможным. Радости, восторга, отрадной взбудораженности и других положительных эмоций тринадцатое июня не вызывало. Наоборот, отдавалось на задворках сознания досадной горечью, едва ли осязаемым ощущением обиды. На себя, на глупые, бестолковые попытки, не приносившие никакого толку, на бессилие, опрометчивую ярость и ещё огромное количество чувств, вспоминать которые не было желания.       Кенто знал: причин не возвращаться в пределы этого дома у них выше крыши. Каждый бежал от своих собственных кошмаров, отрекаясь от знакомых тёмных стен, молчаливого, ощутимого присутствия смерти вокруг. Жизнь в том доме всегда была чёрной, беспросветной. Там не бывало надежды или желаний. Зачастую казалось, под запрет попадали редкие вздохи не по расписанию, разговоры без особого одобрения, его одобрения. Там, в доме, скрытом густым лесным массивом, стоящем в одинокой обособленности от внешнего мира, одновременно упрятанном от чужих глаз и противоречиво открытом отсутствием заборных преград, не бывало личности. И они росли в безымянности, серости, братском ощущении единоликости. Ведь философия заключалась в том, что внутри «семьи» не бывает «я». Есть «мы». Одно целое. Какой-то бесформенный неделимый организм. Если оторвать тому конструкторному существу руку, вторая обязательно должна приделать её обратно. Чтобы всегда была возможность защитить голову. Порвать за неё зубами, раздавить кулаками, втоптать ногами. Всё, чтобы голова оставалась целой и невредимой. В людских сознаниях верно взращивалась мысль о незаменимости, чрезвычайной нужности, беспрекословном доверии к той самой голове. Как будто не стань её, старательно собранный образ развалится, прекратят своё существование правая фаланга, бедро, оба лёгких. Разрушатся в ненужности, в отсутствии общей цели.       Из мрачной наружности в них всматривались тысячи неживых, бесчувственных глаз. Безымянные трупы, разбросанные по этому лесу смерти, кровавыми улыбками, немыми губами, шептали: «Добро пожаловать домой».       Сатору совсем не обязательно было возвращаться. Терпеть турбулентность, дорожные неровности, безобразно громкие звуковые сигналы нетерпеливых водителей, давящую, ненавистную ему тишину весь путь до дома. Однако раз за разом он неизменно паковал в сумку несколько футболок, сменную домашнюю одежду, зарядку и личную беретту. Ради Кенто. Из немого, невысказанного, самого собой разумеющегося, уважения. И каждый год его не покидало ощущение западни. Будто бы он собственноручно принимает решение угодить в ловушку. Изощрённо продуманную, тщательно затаённую даже от самого настороженного, внимательного животного. Размышляя об этом, он представлял единственную дорогу, ведущую к усадьбе, звериной тропой. А себя кроликом, оставленным без какого-либо права выбора. Вот он: привычно руководствуется чутьём, интуитивно тянется к другой стороне леса, пока что ему недоступной, неизведанной. И точно попадается в незамысловатую петлю, собранную из бечёвки. Такое простое, безыскусное устройство: v-образная деревянная палка, острым углом сходящаяся в одно целое, служащая в качестве препятствия на знакомом пути, ствол, проходящий непосредственно над его центром; по обе стороны располагаются небольшие ветки, на одном конце, из самой дешёвой медной проволоки образована мелкая петля, точно рассчитанная на выразительную лапку какого-нибудь хвостатого, простым узлом проволока закреплена вокруг крепкого сучкá, намертво воткнутого в землю. Всё, вроде как, предельно очевидно, вопиюще банально. Однако цена такой несложной конструкции ― жизнь пушистого и ушастого. И Сатору добровольно отдаёт свою на растерзание.       Они по очереди забирают кожаные дорожные сумки из багажника нового GLE 53. Годжо бестактно игнорирует выстроившийся коридор из серьёзных человеческих лиц, чёрных костюмов и поклонов ровно в сорок пять градусов. Он никогда не утруждал себя личным знакомством, запоминанием конкретных черт и имён, ведь те, кто попадал в состав личной охраны, не задерживались там надолго. И особенно он не любил заглядывать людям в глаза. Свои часто прятал от чужого любопытства подальше, исчезал за темнотой очков. О стеснении не могло идти и речи. Любой, кому не посчастливилось знать Сатору, с уверенностью смог бы заявить, что такой термин ему не знаком. Истинная причина крылась где-то глубже, надёжно пряталась между грудных позвонков, огибая рёбра, теснясь на уровне лопаток.       В отличие от него самого, Кенто внутрь совсем не спешит, уважительно склоняет голову, принимая чужое почтение с благодарностью. Сатору же кипит в своём недовольстве, наверняка хочет высказаться о том, что Нанами тратит его драгоценное время, и упрекнуть за чрезмерную манерность. Тем не менее, он не торопится приближаться к парадной двери в одиночку, нетерпеливо перекатывается с пятки на носок, крепче сжимает ручку дорожной сумки, как будто совсем невмоготу сдерживать эмоции. Нанами хочется прикоснуться. Невесомо, едва ли заметно, похлопать по плечу, но так, чтобы вернуть былую уверенность, дать понять, что всё в порядке. Прикосновения, вообще-то, оказывают на людей успокаивающее воздействие, снимают стресс, а объятия, да и банальное присутствие другого человека рядом, ощущение его тепла, дыхания и сердцебиения, проводит внутри нашей мыслительной чудо-машины прямую ассоциацию с чувством безопасности. Попытка объяснить это самому Годжо обернулась полнейшей неудачей, но Нанами не оставлял надежд, играясь с подсознательностью Сатору, пытаясь приучить его к любому человеческому контакту. И всё же, сколько бы он ни старался, растворить ту бесконечную пропасть, которую Годжо собственноручно выстроил между самим собой и каждым из семи миллиардов людей на этой планете, ему так и не удалось. Поэтому он вовремя убивает эту затею внутри, так как… Да, Сатору всё ещё ненавидит прикосновения.       ― Годжо-сан. ― Кенто настигает его у самого входа, смиряет обыденным строгим взглядом и осматривает того с ног до головы, пытаясь указать на очевидное: Сатору выглядит как ходячая катастрофа. Как всегда, хотелось бы отметить, но Кенто сдерживается в надежде, что приятель поймёт всё без лишних слов.       ― Ой, ой, Нанамин! ― С наигранной обидой тянет Сатору. Его абсолютно не смущает растрепавшаяся рубашка, кое-где выпущенная из брюк, ворот, расстёгнутый чуть ли не до середины груди, ослабленный узел чёрного галстука, невесело болтающийся на аккуратной длинной шее и с каждой секундой всё больше похожий на петлю.       Честно говоря, с галстуками у Годжо отношения не заладились с самого начала. Поэтому перед каждой важной встречей Нанами обязательно расправлял его плечи, стоя аккурат перед ним, пока Сатору безучастно отворачивался, занимая себя разглядыванием чего угодно, лишь бы только не сосредоточенного выражения лица Кенто. Тот отточенными движениями рук в рекордное время управлялся с ненавистным Сатору элементом одежды, с которым он сам провозился бы по меньшей мере час. Час, потому что на больше его бы не хватило и, наплевав на свой внешний вид и особенно наплевав на грядущие нотации, он без малейших зазрений совести вовсе распустил бы ленту, небрежно повесив её на шее. Кенто находил это как минимум курьёзным. То, как Годжо Сатору, тот самый, который славится своей безупречностью, умудряется без труда находить слабости в самых неожиданных местах своей безграничной натуры. Когда он первый раз обратился к Нанами со своей деликатной проблемой, тот даже не воспринял её всерьёз, посчитав очередной изощренной издёвкой, коими Годжо не брезговал. Однако действительно убедившись, что никакая это не шутка, и Годжо Сатору (речь не о ком-нибудь, а о Годжо Сатору!) не умеет завязывать галстук в свои только-только исполнившиеся восемнадцать, смущённо бубня себе под нос что-то о «да кому он нужен вообще, этот галстук, только дышать не даёт», он нашёл это в какой-то мере очаровательным.       Сатору старается разрядить обстановку, хватается за конец свисающего галстука и по-идиотски вздёргивает его вверх, изображая настоящее повешение. Для антуража высовывает язык, зачем-то закатывает глаза, хотя знает, что за стёклами их разглядеть почти что невозможно. Хочется хорошенько ударить его по затылку, так, чтобы мозги вернулись на место, но Кенто спешно ловит себя на мысли, что нечему там приходить в норму, и, никак не отреагировав на показушную импровизацию, проходит в дом первым.       Секундная радость Годжо моментально исчезает, стоит ему зайти внутрь. Он, будто бы оставив за порогом самого себя, на пару с Нанами вглядывается в знакомые пространства и печально отмечает, что здание, некогда называвшееся его домом, абсолютно потерялось в пространстве и времени. Застыло шесть лет назад, попало в ограниченную собственным существованием петлю, из которой не выбраться.       За этот период в доме так и не появилась прислуга. Не то, чтобы никто не старался взять инициативу, выступить с предложениями и даже пообещать самостоятельно заняться подбором персонала. Дело как раз-таки заключалось в обратном. Каждая инициатива была наказуема. По крайней мере твёрдым, решительным «нет», сопровождаемым непомерной долей затаённой злобы. Такое гадкое чувство машинально селилось и в самом Сатору, который являлся единственным оплотом надежды, когда дело касалось переговоров с Куромаку. Только эти двое могли спорить друг с другом до посинения, пока один из них не сдастся. К сожалению или к счастью, мужчины в семье Годжо воспитывались по особым, неумолимо жёстким, законам. По этой причине совершенно нетипичным для их характера являлось проявление малейшей уязвимости, хотя бы намёка на слабость и готовности умыть руки, так ничего и не добившись. По этой же причине споры часто накалялись, переходили на нечто запретное и личное, затрагивали темы и обиды, которые обычно поднимаются при каждом удобном случае (ну, или когда заканчиваются аргументы) между родителями и детьми. И чем больше подобных препирательств выигрывал младший Годжо, тем молчаливее становился его отец. Время так или иначе брало своё и размягчало стальное упорство. Он терял былую хватку настолько стремительно, что даже Сатору иногда становилось не по себе, и нескончаемый словесный поток тут же прекращался. Неминуемость старения, ветхость, деградация, снижение мозговой активности — всё это представлялось «серому кардиналу» страшнейшим кошмаром. Прожив свою сознательность под тяжестью выстроенного авторитета, со врождённым, редчайшим дипломатическим талантом, умением объединять и настраивать людей друг против друга лишь парой слов, осознание едва ли различимого замедления реакции, сбоя внутренних процессов и того, что раны не заживают на теле так, как заживали двадцать лет назад, казалось ему невыносимым.       ― Хоть бы пыль протёр перед нашим приездом. ― Возмущается Сатору, но слова произносит так тихо, чтобы быть услышанным лишь чуткостью Кенто, стоящего рядом. Перешагнув порог, они вновь вдруг стали совсем мальчишками, до морозного оцепенения страшившимися произнести что-то лишнее. А вдруг кто-то услышит.       Нанами пропустил комментарий мимо ушей, продолжая вглядываться в знакомые открытые пространства. По правде говоря, этот дом, его дом, был самым удивительным сооружением, которое он когда-либо видел. И в юности он казался ему невозможно большим, бесконечным. Длинные коридоры, в которых нетрудно запутаться, вели будто бы в никуда. Кенто терялся в неординарной планировке, гигантских оконных рамах, тесно расположенных на каждой стене, ничего не оставляющих воображению. Такое всеобщее обозрение и невозможность скрыться от чужих глаз тревожили, заставляли жить в ощущении, что вот он, у всех на ладони, что любое неверно сказанное слово, любой тайный проступок или невинная детская шалость непременно окажется разоблаченной, а виновник тут же вздернут на публичной казни. Однако и в этом доме была своя тайна. Спрятанная от посторонних глаз и ушей, тонущая в зашторенной темноте. Входить туда ― Кенто помнит, как будто это было вчера ― строго запрещено. Отворять эти двери, его двери, могут лишь избранные, завоевавшие особое доверие. И этим доверием ни он, ни даже Сатору, за двадцать семь лет жизни не сумели заручиться.       ― Оябун! ― Крик Сатору противно режет устоявшийся покой. Он небрежно скидывает обувь, будто бы специально разбрасывая её определённым образом, так, как наверняка не понравится хозяину.       Кенто не перестаёт удивляться статичности его характера. Несмотря на то, что никакое мелкое баловство или обиженные колкости не сходили Сатору с рук, он настойчиво продолжал попытки пойти наперекор родителю, стремился моментально обратить любое своё появление феноменом, привлекающим всеобщее внимание. А самой отличительной его чертой являлось желание поступать прямо противоположно тому, чего от него ожидали. Причём нисколько не волновал результат, последствия собственных действий. Каждый знал: если хочешь заставить Годжо Сатору что-либо сделать ― непременно скажи ему сделать всё наоборот. Не то, что бы он не видел уловок, скрытого смысла чужих намерений, но считал наиболее удобным для себя вариантом участвовать в этом глупом, под него написанном, спектакле. По этой причине его редкая серьёзность чертовски пугала. Ведь, если Сатору отрекался от собственного легкомыслия, то наверняка случалось нечто непоправимое.       Этой ночью заснуть не удалось никому. Годжо постоянно ворочался, не мог найти себе место. Пробовал обнимать одну из оставленных подушек, но всё оказалось безрезультатным. Его не покидало чувство глубокой непринадлежности этому месту. Оно смешивалось с отчаянным желанием покинуть его как можно скорее, чтобы вновь вернуться в следующем году. Однажды вкусив жизнь вне этого дома, он часто не мог найти в себе силы возвратиться.       Молодой человек подолгу вглядывался в возвышенные сосны. Сокрытые ночным сумраком, они виделись ему втройне угрюмее, сердитее. Среди них мелькало бесчисленное количество заблудших душ. И, потерянный в своих безрадостных мыслях, Сатору вдруг задумался, не похоронил ли он свою вместе с собачьей преданностью и твёрдой решимостью отдать жизнь за призрачные идеалы. Верил ли он в них? Остался ли верным тем идеям, которые подобно молитвам заучивал наизусть с самого раннего детства?       Смерть воспринималась внутри «семьи» как фатальная досадная неприятность. «Полное обесценивание человеческой жизни» — думалось Сатору. Почивших членов организации, надёжно скрытых под ажурными кронами деревьев, замурованных во влажной лесной почве, наверняка кто-то ждал дома. Будь то любимая женщина или названный брат. Ни те, ни другие не смогли бы сейчас отличить заросшие мхом могилы. Они долго прощались перед отъездом. Особенно с жёнами, так и не ставшими жёнами невестами, проститутками, соблазнительно пускающими на ветер обещания о скорой встрече. У них ведь тоже были семьи. Биологические. Матери, отцы, большие семьи с братьями и сёстрами, маленькие, неполные. Неужели в этом крылась та невероятная сила, дающая им стимул посвятить себя страданию? В наличии семьи, осознании, что скромная квартира не одинока?       Сатору едва ли заботила причина, по которой погибают молодые юноши, полные энтузиазма. Речь шла не о деньгах. Хотя начиналось определённо с них. Было непривычно — особенно поначалу — наблюдать, как лишённые всякого смысла жизни, сбившиеся с пути, ненужные и оторванные от любой социальной касты мужчины смело брались за оружие. Ставили себе цели, как будто вмиг забывали, что на самом деле из себя представляют. Абсолютное ничего. В жизни не бывает волшебного механизма, чудодейственного исполнения желаний, сброса системы до заводских настроек. Те, кто по какой-то немыслимой причине решал, что вступление в ряды клана превратит их в стоящего человека, выпотрошив всю гниль, сейчас вглядывались прямиком в солнечное сплетение. И не дышали. Были и те, кто по-настоящему проникся атмосферой единства. Таким не жаль было помогать. Они умело преодолевали статус «пушечного мяса», собственноручно наделяли свои жизни ценниками, чтобы они хоть что-то стоили. Сатору уяснил предельно чётко:       Не важно, сколько вокруг тебя будет союзников. Когда ты умираешь, ты всегда одинок.       Ближе к обеду дом наполнился знакомыми лицами. Главу клана видно не было, однако подобное поведение никого не удивило. По большей части, чем дольше он прятался в отшельничестве и заточении, тем свободнее дышалось всем вокруг.       — Нанамин! Ты знал, что если лежать вверх ногами, то «такое положение оказывает положительное влияние на пищеварение»? А ещё: «когда вы находитесь в этой позе, больше крови приливает ко внутренним органам, улучшается перистальтика — это что ещё за слово такое — и еда легче проходит по пищеварительному тракту. Всё это способствует регулярному стулу и уменьшает риск возникновения запоров». — Подняв ноги кверху и распластавшись на диване, Сатору внимательно вчитывался в удивительные факты о своём организме, пренебрегая косыми взглядами очкастых умников, которые собрались для того, чтобы обсудить «какие-то свои скучные бумажки». Он продолжал цитировать любую информацию, кажущуюся наиболее бесполезной. И, удовлетворённый общим недовольством, увлекался своим занятием сильнее.       — Годжо-сан! — Одновременно повысили голос все в комнате. Кенто сжал между пальцев переносицу, хватаясь за неё как за последнюю возможность удержать себя в руках, и откинул на стол документы. Чёрт бы его побрал, этого Сатору. Бухгалтерские проводки никак не сходились, поэтому пребывая в состоянии редчайшего напряжения, он молился только о том, чтобы Годжо скорее наскучило слушать долгие отчёты о состоянии иммобилизованных активов, сравнительные анализы займов и кредитов и описанные во всех продолжительных красках резервы. Однако, чем дольше этого не происходило, тем стремительнее падал собственный коэффициент полезного действия. Закончить работу самостоятельно так и не удалось. В порученных ему делах Нанами редко допускал ситуацию делегирования, отдавая предпочтение личной проверке каждой мелочи. Тем не менее, работать в таких условиях, с прибедняющимся Сатору, в унисон вторящим статье из Интернета про запоры последним результатам аналитиков дочерних компаний, было нереально.       — Сатору, ты просто невозможный. — Годжо от подобной ремарки только заулыбался шире, поправляя перекосившиеся очки. Быстро поклонившись, посторонние покинули помещение, оставляя мужчин наедине.       — Спасибо. — Приглушённо сорвалось с губ Нанами. Он терпеть не мог цифры и, к несчастью, единственным, кому удалось это заметить, оказался Годжо. От его, казалось бы, всевидящих глаз не спасали плотно закрытые двери, повёрнутые три раза замки и толстые стены. В своей усталости они были солидарны. Оба знали, что в комнатах на втором этаже глубокой ночью пусть и был погашен свет, но о хорошем восьмичасовом сне можно было и не зарекаться.       Ебаное тринадцатое июня.