нирвана

      На всякий случай затянуть потуже шнурки. Пару раз свести вместе лопатки, разминая спину. Поправить солнцезащитные очки, подтягивая их выше. Они объективно ни к чему и вечно не могут усесться на носу. Тем не менее, иметь их при себе, расположить ровно по центру, балансируя на носовой перегородке, вошло в привычку. Солнце едва ли проглядывает сквозь высокие кроны деревьев. Редко мелькает, показываясь чуть больше, обдавая светом, и тут же прячется обратно. Сатору выдыхает ртом воздух, вдыхает его обратно, наполняя лёгкие кислородом, и начинает свой путь. Темп ускоряется прямо пропорционально временной шкале, а после нетерпеливо перетекает в бег.       Первые десять секунд по всему телу распространяется чудесное воодушевление, прилив энергии из неизвестного источника. Чувствуется лёгкость, хочется ошалело сорваться вперёд. Как будто на клеточном уровне ощущается аденозинтрифосфатное расщепление, которое неспешно сменяется таким нужным адреналиновым всплеском.       Последующие восемьдесят секунд определяется темп. Задаётся привычный средний. Собственный организм вытягивает глюкозу прямо из крови, чтобы подпитать, придать сил. Начинают неприятно покалывать, жечь мышцы. Возвращается духота. Не спасает размеренное дыхание. Охота как можно больше наглотаться кислорода, расширить лёгкие, очерчивая новое положение грудной клетки, чтобы вдохнуть. Или задохнуться.       Спустя десять минут замедляется кровоток. Тело срочно требует повысить уровень кислорода в крови, угрожая медленно подступающей усталостью. Не спасает вырабатывающийся дофамин, тяжелеет голова, и смутно воспринимается окружающая действительность. Но надо продолжить. Хочется убежать как можно дальше, как будто это спасёт.       Необычная густота лесной чащи всегда пугала Сатору. Не будь здесь асфальтированной дороги, наверняка не составило бы труда потеряться. Тут и себя легко потерять. Задуматься обо всём на свете, либо не думать ни о чём вовсе. Запрокинуть голову как можно дальше и кружиться в однотипном водовороте зелёных верхушек. Этот лес послужил первым примером бесконечности. Слепая безграничность, отсутствия краёв, концов и начал. Сплошная тишина. Хотя главе клана Годжо это место очень подходило. Такое же нелюдимое, отрешённое, потерянное в реальности. Он, как будто внимая старым японским традициям, решил похоронить себя, свою душу, в этом самом лесу. Так издавна бедняки приводили в лес стариков и детей, рты, которые не смогли прокормить. И оставляли их умирать.       Думалось, что лес разросся лишь по одной причине: его чудесно удобряли разлагающиеся тела тех несчастных, которые когда-то перешли дорогу Куромаку. Он подпитывался человеческими останками, избирательно вытягивая из тех последние жизненные силы. Те, кто встретил свой конец в этом лесу, скорее покрывались трупными пятнами. Асфиксия их смерти отражалась на лицах интенсивным синюшно-фиолетовым оттенком. Сатору хоть и был жив, вдобавок полностью здоров, но чувствовал себя в этом месте не лучше безымянных тел. Преследуемый этим ощущением смерти, его сознание будто бы тонуло в трясине.       Воображаемое «Я» неосторожно угождает в природный капкан, в болотной грязи теряется одна нога. Момент ― уже не вытащить вторую. Влажность неторопливой тюрьмы проникает под рубашку, обвивает талию, цепкими руками тянет вниз. Хватается за предплечье, совсем не даёт поднять руку. Старается отделить верхнюю часть тела от нижней.       Вытягивай тело.       Нет толку.       Утопай.       С процессом разложения Сатору был близко знаком. Физически и психологически он проходил примерно одинаково. Сначала отказывает сердце, прекращается сердцебиение. Снижается температура тела, вечной паузой ознаменовывается кровообращение, и кровь выборочно скапливается в отдельных органах. В игру вступают бактерии: перерабатывают мягкие ткани, примитивно сводят цветовую палитру кожи к немногочисленным характерным оттенкам. Бам. Ткани лопаются. Активно теряется масса, большая часть отходит как лакомство для червей или смертоносной условной алхимией превращается в жидкость. Как раз на этом этапе человеческое тело становится редчайшей находкой для изголодавшейся флоры. В завершении данной феерии от тебя мало что остаётся. Ты становишься не интересен ни убийственной почве, ни червям, ни каким-либо другим насекомым. Первым стирается лицо. Теряется единственная отличительная особенность среди прочих равных. Продолжается руками, ногами. Если влажно, нередко существует вероятность мумифицироваться. Природа забирает своё. Вернее, ты преподносишь ей последний подарок в виде питательных веществ. И зарастаешь. Цветами, травой, мхом. Чем угодно. Не в силах проснуться.       Асфальтная неровность особенно отчётливо ощущалась по краям. Обочина мешалась с сырой землёй, попадали под ноги редкие камешки. Сатору наращивает скорость. Безбожно обжигает лёгкие, пропитана потом футболка. Кажется, пора остановиться. Но мысль тут же спрятана за баррикадами ввиду ненужности. На привычную утреннюю пробежку это не похоже. Скорее на отчаянную попытку слиться со скоростью света, разорвать к чертям пространственно-временной континуум и оказаться где угодно, но не здесь.       Бежит, бежит, бежит. И возвращается в реальность лишь тогда, когда слух резко, визгливо поражает сигнал несущегося навстречу автомобиля. Водитель пролетает мимо, испуганный неожиданно выбежавшим на проезжую часть Сатору. Наверняка насылает на него тысячу проклятий и приправляет порчу отборным матом. Но это не страшно. Его оглушительная брань не идёт ни в какое сравнение с обстоятельственными рамками, которые принято называть «жизнь».       Домой он бредёт, слишком ошеломлённый несостоявшимся самоубийством. В тихой размеренности становится совсем не жутко. Приятно даже. Отвлекает частое пение птиц, равномерность уверенных шагов, пусть и чувствуется, будто ноги сами несут его поближе к постели.       Молчание мнимой домашней пустоты уже стало каким-то привычным. Благодаря этому удавалось ненадолго скрываться от ощущения, будто за каждым твоим шагом наблюдают. Без Кенто становилось особенно грустно и уныло. Время до вынужденного сожительства давно забылось, заменилось впечатлением, будто бы Нанами не названный, а абсолютно точно родной. И жили они, собачась по пустякам, все двадцать пять лет вместе. Проходя мимо отцовского кабинета, Сатору пару раз задерживался возле двери, но так и не решался постучать. Старался убедить себя, что ему всё равно. Наплевать на это нескончаемое безмолвие между родителем и им самим. И непременно возвращался к треклятой двери.       Годжо неприятно сглатывает вязкую слюну и тянется за стаканом. Набирает воду. Когда опомнился, она холодом обдала ладонь, выходя за края. Жадно выпивает залпом несколько стаканов и хочет было его помыть, как в одночасье передумывает. Оставляет немытую посуду покоиться в раковине, мозоля всевидящие глаза. Отсутствие порядка наверняка не останется незамеченным. Оно превратится в больной укол чужому раздражению.       Мужчина вновь исследует помещение, будто впервые. Посвятив свою юность наружности и съёмным квартирам, квартирам чужим и незнакомым, здесь даже собственная комната не казалась родной. Сатору в принципе редко чувствовал себя «как дома». Всякое жильё не ассоциировалось с уютом и комфортом, виделось временным пристанищем. В доме всё ещё были места, в которые он не решался заходить. Слишком мрачно визуализировались воспоминания из детства. Одним из таких мест была эта комната. Когда-то отец принимал здесь гостей.

***

      ― Сегодня без ужина. ― Коротко сообщает старший Годжо. На сына не смотрит. Взгляд направлен вперёд. Сатору сразу же хочет возмутиться. Позади, на кухне, готовится большое пиршество. Мальчишечье недовольство быстро перетекает в бесконечную злость на родителя. Если это очередное изощрённое наказание за то, чего Сатору определённо точно не совершал, то они уже в глотке у него сидят. Тем не менее он ничего не говорит. Перечить отцу ― себе дороже. И Сатору, наученный горьким опытом, принимает осознанное решение сдержаться.       Мама Нанами лично укладывает на тарелки закуски. Основное блюдо скрывает увесистый металлический клош. Расставляет пиалы для риса по левую руку, пока мальчик наблюдает за всем со стороны. Тягуче урчит живот. Готовила она отменно. Слева, справа и сзади от предположительного места для сокрытой завесой тайны главной позиции в меню располагаются различные маринады и соленья. Для каждого гостя подготовлены подставки для палочек. Сами приборы средней длины с острыми кончиками. По длине несложно догадаться, что к ужину ожидаются только мужчины ― их палочки длиннее, чем женские. Сегодня отец распорядился достать самые дорогие приборы. Эксклюзив, изготовленный из палисандрового дерева, украшенный сюжетной резьбой. Каждая столовая пара складывается в классическую японскую историю. В неё Сатору особо не вникал, но знал, что, если уложить их вместе в правильной последовательности, обязательно получится целый рассказ. Отшлифованные и отполированные по личному, индивидуальному заказу Куромаку, они ложатся на те самые подставки, обращённые немного левее кончиком, которым берут пищу. Детских приборов на столе, разумеется, нет. Судя по обстановке чрезвычайной важности, Сатору думает, что их посетит какой-то президент. Параллельно другая прислуга устанавливает отцовскую подставку для катаны. Опять собрался хвастаться. На людях он был другой. Вежливый, учтивый. Казалось, совсем добрый. И не поймёшь, какой он на самом деле: тот, что в обществе, полном незнакомцев, или тот, что дома, за закрытыми дверями. От этого младший Годжо расстраивается пуще прежнего, вскакивает на ноги и уносится подальше от ломящихся от обилия вкусностей и кулинарных изысков столов на другой конец особняка. Хлопает дверью так громко, чтобы наверняка услышали остальные.       Отвлечься не получается. Пустой желудок не оставляет в покое, а мозг, явно вступивший с ним в сговор, циклично воспроизводит доставаемые приправы для мяса. Там свинина? Хорошая, дорогая, нежно-розовая. Или говядина? Свежая, ярко-красная. Никаких тёмных пятен или кровоподтёков, с упругой текстурой, легко возвращающейся в своё первостепенное состояние, если нажать пальцем. Нет, там наверняка говядина. Мраморная. Чтобы любимая разновидность мяса получалась особенно ласковой, кардинал самостоятельно отслеживает процесс откорма животных. В их рационе пиво и йогурт, им делают массажи под классическую музыку. Сатору массажей не получал.       За стол гостям точно подадут говядину. Только-только приготовленную, нарезанную тонкими слайсами. Украшенную мраморным рисунком и многочисленными жировыми прослойками. С кунжутным соусом. Вымученно захныкав, мальчик перевернулся на левый бок, прижал колени к груди и уткнулся в них носом.       Спустя некоторое время он решает, что так быть не должно. С чего это он должен прятаться в комнате? Пусть другие уходят, если им так надо. Слышит, как мама Кенто распускает всю прислугу, но сама остаётся. Когда в доме становится совсем пусто, приезжает автомобильный кортеж. Лица незнакомые, точно не президентские. Захваченный собственным любопытством, он терпеливо выжидает пару минут. Терпения хватает на целых две. К этому моменту гости приветливо и обходительно встречены, усажены за низкий стол. Трапезную процессию возглавляет хозяин. За ним с опущенной головой стоит женщина, откликаясь только на какие-то чересчур бескультурные просьбы для подобного уровня приёмов.       Сквозь приоткрытую дверную щель видно, что гостей семеро, включая главу. Одно место, по его правую руку, пустует. Сатору прижимается ближе и сканирует пространство. Клош всё ещё на месте. Никто не приступил к еде. Значит, ждут кого-то важного.       ― Годжо-сама, прощу прощения. Босс, видимо, задерживается. У него выключен телефон. ― Сообщает один из мужчин, не отрывая взгляда от поджатых коленей. Отец не злится, что странно. Он воспринимает это абсолютно ровно и спокойно, не соответствуя своему характеру. Подобное неуважение он не терпел. Сатору это знал и часто пользовался, не страшась неминуемого наказания.       ― Господа, предлагаю начать наш ужин. Камо-сан сам виноват, что упускает пиршество. ― Его приподнятые уголки губ и искренняя доброжелательность располагают. Смывают угнетающую атмосферу с оставшихся один на один с боссом другой группировки подчинённых и расслабляют. Кто-то особенно смелый хохотнул в ответ и взял палочки в руки, ударяя острыми концами по столу. Верх неуважения. Этим он спровоцировал других приступить к еде, немного сбивая неловкость. В один голос звучит «Приятного аппетита!» и гости начинают с закусок. Выбирают кусочки повкуснее, довольствуясь изысканными блюдами. Сам отец сидит, наблюдая за чужим наслаждением, но к еде не притрагивается.       Точно. На прошлой неделе Куромаку удачно заключил соглашение с организацией Камо. И сейчас, видимо, отдаётся празднеству, выражая исключительно благие намерения. Сатору было дико от того, что всё настолько мило. Как-то непривычно. Обычно все ужины и победы проходили вне дома, сопровождались огромной публичностью. И зачем было распускать прислугу? В голове вырисовался образ отца, который лично собирает пустые тарелки и, игнорируя существование посудомоечной машины, вымывает каждую. Ага, конечно.       От размышлений и секретного подглядывания отвлекает тяжёлая мужская ладонь, покрывающая тонкое мальчишечье плечо. Сатору поднимает взгляд и сталкивается с чужой парой недобро настроенных глаз. Мужчина ― точно один из них ― аккуратно прикладывает указательный палец к своим губам, призывая молчать. Младший Годжо не кивает, но повинуется. Отходит немного назад, наблюдая за тем, как пятеро мужчин в одинаковых костюмах выстраиваются перед раздвижными дверями в ряд.       Ничего не происходит ровно до тех пор, пока весёлый потусторонний смех и громкие разговоры не прерываются пугающим визгом. Оглушают последующие выстрелы, Сатору немного дёргается под каждый. Моментально распахиваются двери. И спустя пару мгновений присутствующие безобразно уложены на пол, пачкая его кровью. Все убиты. Все до единого.       Отец, приглаживая собственные брюки, поднимается. Медленно оглядывает усыпанную телами действительность. Замечает, как кто-то еще дышит. Скорее, пытается. С перерезанным горлом дышать, наверное, трудно. В его взгляде полно какого-то самодовольства. Как после успешно презентованного проекта. Когда знаешь, что сделал работу чисто, аккуратно, а главное правильно. Получаешь высший балл за тест.       Стараясь не запачкать туфли, мужчина минует кровавые участки, иногда наступая прямо на обездвиженные тела, и подходит к Сатору. Ему страшно. Что с ним будет? Он видел то, чего видеть не положено. Ослушался отцовского приказа, оказался пойманным прямо на месте преступления. Кардинал тянет грязную ладонь к сыну, и мальчик мгновенно сжимается. Съёживается весь, зажмуривается, готовясь принять удар. Голову сильно вдавливает в плечи, руки ― в кулаки. Однако чувствует лишь теплоту отцовской ладони на волосах. Отдельные пряди неприятно смешиваются с кровью и окрашиваются в розовый, местами слипаясь. Мужчина гладит сына по голове осторожно, на удивление мягко. И как будто успокаивающе. Только тогда Сатору решается поднять голову. Тут же сталкивается с такими же светлыми глазами. У него во взгляде ужас. У пары напротив ― невозмутимость. Мол, вот она, реальность. Смотри. Учись.       ― Сатору. ― Собственное имя звучит странно, отдаётся звоном, перемешивается с задержавшимися в сознании пистолетными выстрелами. Родной голос уже давно не обращался подобным образом к мальчишке, оттого так чудно и непривычно. ― Запомни: нужны не честные, а преданные люди, чтобы служили и повиновались мне.       Отцовскую мудрость сын пропускает мимо ушей, состояние не позволяет сосредоточиться на словах. От приятности мужских пальцев в волосах не остаётся и следа. Точнее, чувство тотчас забывается, запуская новую волну неконтролируемого страха, парализующего детское тело.       Под клошем не говядина. Там человеческая голова с обрезанными кое-где щеками, видимо, поданными в качестве последнего ужина расстрелянным и разрезанным телам. Сатору тут же почувствовал приступ тошноты, не в силах ни сдвинуться с места, ни оторвать взгляд от малочисленных останков Камо. Тягостное ощущение в подложечной области, груди, во рту и глотке опускает на колени. Горло сжимается, спазмируется, желая отчистить желудок. Но ничего не выходит. Он не ел с утра.

***

      Иногда Сатору задумывался о смерти. Будет ли кто-то скучать по нему? Придут ли на похороны? На практике существование Годжо Сатору касалось никого и всех одновременно. Люди вокруг знали, что белобрысый мальчишка с пронзительными голубыми глазами спустя пару лет возьмёт ответственность за их жизни. И им наверняка было приятно это осознавать. С проблемами зрелости встречаться лицом к лицу хотелось далеко не всем. Быть начеку, планировать, проигрывать. Признавать свою вину. Всё это откладывалось «взрослыми» в долгий ящик. Но это была реальность. Да, некрасивая, плешивая, местами суровая. Легче всего переложить проблемы на кого-то другого, более сильного и интеллектуально развитого. Того, кто точно найдёт правильное решение, отдаст приказ. Того, кого потом можно будет обвинить в провале. Многие отказывались признавать, насколько сильно рождение Сатору изменило мир вокруг них. Оно позволяло облегчённо вздохнуть, но тут же било под дых, напоминая о собственном бессилии. Убивало особо амбициозных, желающих занять место босса вместо него, и вселяло надежду в немощных и слабых, вынашивающих в сердце слепую преданность. Оно заставляло увидеть, насколько разными бывают люди. Понять, что изначально они не равны. Некоторые рождаются способнее, перескакивают сразу несколько ступеней вверх, запросто делают то, над чем другие сидят годами.       Но Сатору тоже знал об их скрытых желаниях. Чтобы окончательно не сойти с ума, он аналогично пользовался этим долгим ящиком, стараясь не замечать того, насколько быстро растёт зависимость окружающих от него самого. Старательно отзывался на любые просьбы о помощи, самоотверженно справлялся с особо трудными случаями. Снимал кошек с деревьев, переводил бабушек через дорогу и всё в этом духе. Ему же не трудно. Да и кто, если не он?       Значимость Годжо Сатору признавалась абсолютно всеми: преподавателями, одноклассниками, членами банды, незнакомцами, друзьями, врагами и союзниками. Но не им. На деле Годжо с лёгкостью отнял бы собственную жизнь. Исчез, испарился, растворился бы в пространстве. Да, поначалу другим было бы трудно. Пришлось бы учиться жить заново, без фундамента по имени Сатору. Но со временем они бы справились, нашли другого, на замену, придумали бы что-то, исключая острую необходимость в чужом сильном плече. Он с самого детства не видел в жизни никакой ценности. Ведь как её можно было увидеть, когда даже собственный родитель через раз признаёт твоё существование?       Правда заключалась в том, что он был всего лишь человеком. Так же хотелось пить, есть, развлекаться. И любить. Об этом понятии он был наслышан, начитан, однако никогда не сталкивался с ним вживую. Пробовал ходить на свидания, встречался с девушками, с парнями. Целовался, занимался сексом. Но никогда не любил. Не так, как в фильмах. Он знал, что любовь бывает разной. Любовь к родителям, к детям, к друзьям, к учителям, к собакам и кошкам. Страстная любовь, бездумное влечение, стремление обладать другим человеком, желание в абсолюте слиться физически, ментально, во всех смыслах. Игривая любовь, завязанная на удовольствии, поверхностная и легкомысленная. Нежная, дружественная любовь, построенная на особом ощущении безопасности, надёжности и тепла. Любовь под властью холодного расчёта, прагматичная, любовь взаймы. Самоотверженная любовь, жертвенная и бескорыстная, иррациональная, одержимая. Ничего из перечисленного.       В какой-то момент его охватывало волнение. Вдруг с ним что-то не так? Вокруг все ходят парочками, стеснительно держатся за руки, тут же их отпускают, поймав на себе прохожий взгляд, и краснеют, отворачиваясь по разным сторонам. Будь он ближе к людям, получилось бы у него полюбить их? Или стать любимым? Перестать вызывать в других скромный спектр эмоций от уважения до страха, а стать кому-то настоящим другом? Не потому, что что-то нужно, или потому, что так надо.       Сатору особенно проникался фильмами, где пары преодолевают разлуку и остаются счастливы в финале. Он видел, как герои делают всё возможное, лишь бы вновь встретиться с любимым, и непременно думал, что хочет так же. Тем не менее, все его отношения заканчивались одинаково. Выброшенные, истоптанные чувства ввиду ненужности. Всё казалось не тем. Пожалуй, ему просто было одиноко. Такое часто случается на пути к абсолютной власти. Из-за того, что мало кто способен идти с тобой вровень, ты медленно теряешь путников, с которыми начинал. Они останавливаются, вроде как, хотят подняться выше, но не могут дотянуться до твоей протянутой ладони. Миллиметры, разделяющие ваши кончики пальцев становятся чёрными дырами, сжирающими пространство. Оптической иллюзией, скрывающей правду. Они достигли своего предела.       Отцовский пример приводил в бешенство. Больше всего на свете не хотелось оказаться в таком положении. Сидеть одному, осознанно оградившись от любого человеческого общения. Окружающий мир виделся им совершенно разным. Для старшего Годжо он был полем битвы. Борьбы за власть, за место под солнцем, за право быть первым. Младший Годжо был первым. И северный ветер одинокой вершины приводил его в ужас. С таким руководителем у клана не было будущего. Ограниченный выдуманными рамками, он никогда не сможет достичь настоящего просвещения. Сила, за которой так отчаянно гонится родитель, заключалась для Сатору в принятии, в правильных поступках, в морали и чести. Напрочь исключала любое неуважение к чужому существованию, не позволяла решать что-то за других. Особенно отбирать право на жизнь. Истина, которую понял Сатору к двадцати семи годам, была проста: каждый человек волен делать то, что желает, если не нарушает при этом равную свободу любого другого человека. Принципы этики, закон равной свободы.       Было странно, что, прожив в этом мире пятьдесят пять лет, человек в упор может не видеть таких очевидных вещей. Не понимать и не принимать их. Несмотря на то, что всякая попытка Сатору достучаться до отца ― их было много ― заканчивалась неудачей, обосновывалась отсутствием опыта и сомнительно аргументировалась, он не прекращал. После каждой ссоры, конечно, клялся наплевать и оставить бесполезную работу. Но непременно заводился вновь, стоило услышать любую фразу, нарушающую его собственные принципы. Его пугало, что время не останавливается. Оно продолжает идти, пока они пытаются победить друг друга в напрасном споре, в результате которого всё равно ничего не изменится. И Сатору чувствовал, как оно ускользает сквозь пальцы. Требовалось что-то менять. Отказаться от идиотских устаревших устоев, осознать ошибочность, ложность и неэффективность такого существования.       С возрастом Годжо замечал кое-какие семейные сходства. Тот упрекал его в эгоизме ― тут же хотелось выплюнуть едкое «На себя посмотри». Он говорил, что сын получился нарциссом, ― ответ не заставлял себя ждать: «Весь в тебя». От чужих комментариев, которые чаще всего подразумевались комплиментами, Сатору аж передёргивало. Когда он был маленьким, все говорили ему, что он очень похож на отца. Когда он вырос, то понял, насколько они ошибались.       И вот он в очередной раз поднимает сжатый кулак, хочет постучаться в отцовскую дверь, но отвлекается на телефонную вибрацию. Находит себя уже с глуповатой улыбкой на лице и прокручивает в голове пришедшее напоминание:       Два часа до встречи с Сугуру.       Встреча с Сугуру была понятием субъективным. Но Сатору готовился к ней, как ко свиданию. В смысле, он всегда выглядел хорошо. По-своему, конечно. По-своему, потому что Кенто с ним непременно бы не согласился. Но сегодня он старался выглядеть сногсшибательно. Трудно было определить, что раздражало его больше: непослушные волосы, которые никак не могли зафиксироваться в нужном положении, перепутанная в химчистке, где он провёл добрых полчаса после долгой дороги, рубашка или тот факт, что любое его отражение не подходило. То слишком официально, то слишком просто. Здесь не сочетаются туфли, эту пару брюк вообще стоило сжечь. Насколько уместно будет носить очки в помещении? Может, лучше их снять?       Теперь он ещё и опаздывает. Похлопывая себя по карманам, Годжо проверял, всё ли на месте. Две пары ключей, телефон, портмоне. Испытал секундную жалость к напиханным карманам, поправил очки и резко затормозил у самого выхода. Сначала не мог понять, в чём дело. Слишком идеальной казалась картинка. Но в конце концов усмехнулся и неряшливо перевязал галстук. На самом деле, никаких проблем с ними он не испытывал. Наоборот, довольно быстро в юношестве усмирил предмет одежды. Ему просто нравилось слушать недовольное ворчание Нанами, пока тот снова поражается, как в его возрасте можно было не научиться завязывать, блять, галстук. Тогда Сатору просто использовал это как предлог, чтобы быть к подростку ближе, чтобы не подходить с дебильными «Как дела, давай дружить». Просто знакомство не с того задалось, точнее, совсем не задалось. И немного стыдно было признавать свою неправоту. Предвкушая раздражение Кенто, мужчина наконец-то садится на водительское сидение и, перепугав половину улицы автомобильным рычанием, заводит мотор.       ― Я тебя ненавижу, ты знал? ― Блокируя свою машину, Нанами наблюдает за восторженным безобразием, которое стремительно шагает ему навстречу.       ― Ну чего ты, Нанамин, самолёт задержали!       ― Я видел расписание.       ― Остановили для проверки документов.       ― Твои-то номера?       ― Пойдём скорее, не хочу пропустить начало.       Сатору почти что уносится вперёд, но досадная петля вокруг шеи не даёт этого сделать. Кенто нарочно цепляет кулаком болтающийся галстук, стараясь сделать побольнее, и разворачивает его к себе лицом. Годжо ехидно улыбается, пока другой мужчина внимательно расправляет ленту, завязывая её правильно, и моментально это скрывает, стоит Нанами оторваться, впиваясь в его довольную рожу строгим взглядом.       Попасть на подобный турнир становится первым препятствием для обычного обывателя. Ввиду нелегальности, такие бои тщательно скрывались от зрителей, не подкупленной полиции и любого желающего поглазеть. Каждый посетитель строго отбирается и проверяется организаторами. Чрезвычайная секретность нужна и для того, чтобы оградить публику, нередко состоявшую из особо влиятельных политических верхушек, от нежелательного внимания со стороны средств массовой информации в случае непредвиденной утечки. Поэтому приглашения передавались из рук в руки, скрывались тихим шепотом, кодовыми наименованиями и размытыми ориентирами.       Правила? У мероприятия довольно говорящее название, чтобы исключить такие глупые вопросы. Правило одно ― никаких правил. Мужчины сражаются, будучи голыми по пояс, в отсутствии защитных бойцовских приспособлений, закрывающих голову, руки и ноги. Даже наличие обуви необходимо заранее согласовывать с противником. Исключением из главного и единственного правила становится оружие. Его проносить и использовать запрещалось. Для этого соперников, их сопровождение и посетителей осматривали на входе и изымали, если что-то находили. В противном случае, будь ты хоть премьером, выгоняли пинком под зад. Позволялось деморализировать, унижать, кусать и бить между ног. Концом боя считался глубокий нокаут или постыдное признание поражения одним из соревнующихся. Как правило, таких не любили больше всего. После того, как боец сдавался, ставки на него резко падали, тем самым заставляя покинуть арену. Из уважения друг к другу соперники не добивают тех, кто лежит в отключке. Хотя часто попадаются особенно отмороженные. Они возвышаются над чужой бессознательностью, выбивают ногами нос, смещают мощными пинками органы и ломают кости.       Люди на ринге встречались разные. Особенное удовлетворение бурной публики вызывали неравные бои. Когда профессиональный в прошлом спортсмен выходит против решившего попытать себя самоучки. Такие бои проводились быстро, скучно, если спросить Сатору, но зрелищно из-за обилия крови и характерного хруста частей тела. Нанами так же не любил видеть внутри октагона любителей. Ценил красивую борьбу, отточенные удары, смешение разных боевых стилей. Были и дзюдоисты, и борцы, и боксёры, и рукопашники. А ещё бывшие военные. Они необычайно радовали глаз и тотчас забирали себе всю славу. Считалось, что представитель разведки ― в силу своей особой подготовки ― способен нейтрализовать любую угрозу в мгновение ока и обезвредить противника. Лёгкие деньги.       Разбитые физиономии, распухшие губы, гематомные отметины на телах тех, кто уже покинул арену. Зал встречает Сатору и Кенто душной атмосферой, спёртым воздухом и потным жаром чужих тел. Подают исключительно виски и коньяк. Громкий смех и гомон заполоняет пространство, поэтому, занимая положенные места, Годжо приходится несколько раз отказаться от любезно предложенных напитков.       Бойцы в пределах восьмиугольника разминаются, гневно поглядывая друг на друга. Накуренные пространства затуманивают рассудок. За шумными анекдотными беседами, приправленными отборным матом, не разглядеть респектабельных и интеллигентных глав конгломератов, финансистов, политический деятелей и публичных лиц. Приличных людей в них выдаёт лишь дороговизна тканей, из которых сшиты их костюмы, инкрустированные камнями аксессуары и возможность курить сигары. Многие сходятся в самых ярких оттенках красного на лицах от температуры внутри зала, выпитого алкоголя и заразительного возбуждения.       Звучит свист условного рефери, который теряется в животном мужском рёве. Соперники вступают в бой. Одному лет тридцать пять. У него серьёзный вид, сведены к переносице брови. Он скидывает чёрную майку и остаётся в коротких шортах. Так противник имел меньше шансов за что-нибудь ухватиться и воспользоваться чужим замешательством, ну, и отстирывать кровь приходилось не со всей одежды. Другой мужчина, заметив то, как партнёр нетерпеливо переминается с ноги на ногу, начинает медленно подступать ближе. Нанести первый удар не решается ни один из них. Оба ждут нападения и мнутся. Первый, находившийся по правую сторону, уверенно ухмыляется крику, раздающемуся из толпы зрителей. Его короткое «Давай!» мгновенно подхватывается, разносится по залу шквалом воплей, подбадривающих и натравливающих бойцов друг на друга.       Тот, что справа, предпринимает попытку нанести первый удар. Бьёт чётко, прямо в голову, но читаемо. Другой успевает увернуться и старается ответить тем же, из-за чего терпит неудачу. Следующий он не перехватывает. Мощно получает коленом в бок. Продолжается серия из безуспешных попыток достать друг друга руками. Чередуется с сильными ударами ногами по корпусу. Проверка боем провоцирует соперников не бояться и ближе подходить друг к другу, активнее бросаться вперёд. Повышает азарт самих спортсменов, а заодно и зрителей. Боец слева идёт на поводу у гнева и раздражения, начинает терять бдительность и пропускает удар в грудь, едва ли выстояв на ногах. В тон наблюдающим за ним мужчинам, он гневно ревёт, кидается на сохраняющего спокойствие оппонента. Тот, казалось, редкие удары позволяет из жалости, чтобы победа не была засчитана «всухую». Такое самообладание пугало. Сатору смотрит на Кенто, уточняя, не военный ли он, но Нанами лишь отрицательно качает головой, не отрывая пристального наблюдения от хода событий, разворачивающихся на ринге.       — Это Тоджи Фушигуро. Считай, любитель. ― Поясняет он чуть позже. ― Хотя от профессионала его не отличить. У него нет единого стиля боя, он просто уворачивается от ударов, потому что двигается быстрее, прекрасно владеет своим телом и читает противника раньше, чем тот приступает к делу. Вот, видишь, абсолютное отсутствие проблем с координацией. Такой уровень только у спортсменов бывает.       Мужчина издевательски похлопывает соперника по спине, когда тот несётся на него со всей дури. Цепляется за руку, разворачивая к себе. И пока противник соображает, как следует поступить дальше, Тоджи подхватывает его за ноги, рывком валит на спину. Придавливает чужие руки, с жуткой серьёзностью глядя испуганному мужчине в глаза, и начинает серию ударов в лицо. Первым под руку попадается нос. Из него обильно брызжет кровь, стекая вниз к ушам. Тот, что на полу, старается увернуться, но у него получается лишь подставить под удар левую скулу. Левый хук Фушигуро отворачивает его лицо на больную щёку и пропечатывает кулак по аналогии. Видимо, для симметрии. Дезориентированный и замученный, тот пытается вырвать хотя бы руки, но не преуспевает и остервенело орёт. От обиды и проигрыша. От перебитого носа, вывихнутых предплечий. Но не сдаётся. Тоджи глумливо напоминает о подобной опции, за что получает кровавый плевок. Выбитые зубы выглядывают из-за распухших губ, складываясь в то, что при нормальных обстоятельствах можно было бы назвать улыбкой.       Когда на десятой минуте, Фушигуро всё-таки проигрывает в обороне и упускает противника из цепкой хватки, на его лице ни следа переживаний. Руки бойца напротив, с сильными отпечатками чужих коленей, не выглядят дееспособными и не представляют угрозы. Тем не менее, он твёрдо сжимает кисти в кулаки и подносит к своему лицу, осторожно проглядывая между сведёнными руками. Усталость даёт о себе знать. Тоджи то ли из сочувствия, то ли заебанный бесполезной тратой времени, собирается с силами и совершает прямой удар ногой, складывая оппонента пополам. Физическая нагрузка сказалась и на нём. Тяжело дыша, он подходит к тому ближе, берёт за загривок, и под предвкушающий, нарастающий зрительский грохот вырубает того окончательно, сильно приложив его голову к своему колену.       В бойцовской раздевалке Сугуру сидит, внимательно слушая указания. Снаружи раздаются радостные крики, отголоски чужой ярости. Значит Тоджи победил. В этом не было сомнений.       — Сегодня не сдерживайся. Если нужно будет уступить, я дам знать.       Как правило, бои проходили честно. В восьмидесяти процентах случаев. Остальные двадцать отходили на тайные знаки, когда нужно было периодически посматривать в сторону заранее оговоренного места, где располагался Рёмен, и следить за положением его ладони. Левая на спинке дивана — нужно подставиться под удар. Правая под щекой — продолжать в том же духе. Правая на колене — не растягивать бой и переходить в атаку. Правая на диванном подлокотнике — убей его нахуй. Сукуне нравился Гето. Он был довольно понятливым, никогда не задавал лишних вопросов. Спокойно относился, если нужно было вычесть процент побольше или поделиться выигрышем с нужными людьми.       — И, Сугуру, — Гето поднял на него взгляд и встретился с серьёзностью глаз напротив, — не позорь меня.       Пропуская ручку между пальцев, Сатору оценивающе смотрел на банковский чек, размышляя о том, достаточно ли нулей в нём прописано. Рука сама потянулась дорисовать ещё один, но Кенто вырвал бумажку и передал её выжидающей девушке в откровенном наряде, пока Годжо полностью не обнулил свой счёт. Выиграет Сугуру или нет, они не знали. Однако, когда он появился на октагоне, Сатору тотчас встрепенулся и припустил очки на кончик носа. Мужчина съехал поближе к краю кожаного дивана, с интересом разглядывая бойца. До оппонента ему не было дела.       Казалось, Сугуру дрался не ради славы или статуса. И уж точно не ради денег. Так сражаются люди с целью. Из мести или обиды, раз и навсегда расправляются с врагами. Сугуру боролся за свои идеалы, боролся из слепой веры в правильность своих действий. Бился, как будто извиняясь. За преданное доверие и несдержанное обещание. Старался убедить себя, что не было выхода, но вновь возвращался к отвращению и ненависти, корил себя, оттого бил точнее и жестче. С его уверенностью росла ухмылка на губах Сукуны. Фушигуро никогда не задерживался на арене дольше положенного, предпочитая получать оплату непосредственно после боя, и смывался домой, как только Иери складывала свои медицинские принадлежности.       Гул толпы, их монотонное скандирование, зеркалило глухие удары плоти о плоть. Напряжение нарастало. На заявленного новичка, не успевшего заработать себе имя, никто не надеялся, а значит не ставил. Кроме одного неприлично богатого, чересчур заинтересованного мужчины.       В отличие от Тоджи, Сугуру не обладал сверхъестественными способностями, не был с рождения предрасположен к бою и уж точно не посвящал столько времени тренировкам. Оттого пропускал удары больше, чем он. Сатору наблюдал за каждым с замиранием сердца. Та боль, причинённая совсем не ему, фантомно отдавалась в собственном теле. Годжо невольно сжимался, когда боец промедлил с блоком, не успел увернуться от правого хука и сильно получил в челюсть. Тем не менее, то, что Гето всё ещё крепко стоял на ногах, вселяло надежду.       Соперник попытался провести против него приёмы греко-римской борьбы, но они оказались малоэффективными и роковыми для оставшегося на мате оппонента. Сугуру закончил бой прямым ударом в нос. И наверняка добил того прямым ногой в челюсть, солнечное сплетение и живот. Правая ладонь Сукуны плавно сместилась с диванного подлокотника.       Подобной выносливости можно было позавидовать. И храбрости. Крайняя безжалостность и зверство, характерные для подпольных боёв, не резонировали со спокойствием и мягкостью Сугуру, которые удалось разглядеть Сатору в приёмной Нанами. Тот, к слову, и сам был удивлён бессердечности, отчётливо прослеживающейся во время боя. Как ему удаётся всё время драться с такой ненавистью? Разве ему не страшно?       Правда заключалось в том, что Сугуру боялся. Постоянно. Что до ненависти, этому пришлось научиться. Ведь рождаясь, человек не знает ненависти. Однако страх… Он первостепенный, животный, инстинктивный, заложен в сознании природой. Все чувства подчиняются ему. Страх можно увидеть, услышать, ощутить его вкус во рту. Это то самое чувство, которое заставляет нас выживать.       Как только Гето опустился с арены, Годжо поднялся на ноги и поспешил его нагнать. Хотелось первым поздравить с победой, оценить нанесённый ущерб и протянуть руку помощи, от которой, казалось, Сугуру непременно откажется. Он затормозил лишь тогда, когда сквозь толпу недовольных потерянными деньгами идиотов, разглядел рядом с ним женщину. Худенькую, привлекательную. Чересчур замученную для своих лет — Сатору предположил, что они одногодки. И почувствовал острый укол ревности. Они встречаются? Если нет, почему она так заботливо придерживает раненную руку, помогает тому дойти до служебного помещения и скрывается вместе с Сугуру за дверью. Она его сестра? Между ними отсутствует любое внешнее сходство. Но родственники не обязательно должны быть похожи, правда? Пока Сатору размышлял о природе чужих отношений, Кенто присоединился к нему, не совсем понимая, куда уставился мужчина. Раздосадованный, Годжо так и не решился нарушить личные границы, что ему было совершенно несвойственно. Он обиженно буркнул «Пойдём», и, не дожидаясь ответа, направился в сторону автомобильной парковки.       — Сильно болит? — Интересуется Иери. И знает, что да. Сильно.       Сугуру смотрит на неё прищуром. Наверное издевается. Она надевает перчатки, на всякий случай оборачивает бинтом большой палец и приступает к медицинскому осмотру. Вначале берётся за раны: осторожно обрабатывает ссадины и царапины, для особенно глубоких рассечений не жалеет перекиси, накладывает повязки. Сёко неизменно инструктирует Сугуру о правильном уходе за ранениями, хотя он тысячу раз уже это слышал. И продолжает внимать заученным врачебным словам. Про припухлости, покраснения, про то, что нельзя снимать повязку, если вдруг пропитается кровью, чтобы не содрать кровяной сгусток, образовавшийся на месте повреждения. Лучше наложить новый сверху. Следом осматривает челюсть. Усаживает мужчину прямо, плотно вжимает его голову в спинку стула и встаёт аккурат перед ним. Вдруг начинает разговаривать про погоду и про сегодняшний день, рассказывать про свои планы, чем занималась. Гето знает, что в такие моменты стоит готовиться к худшему. Подобный отвлекающий манёвр Иери использовала, когда собиралась сделать особенно больно.       — Расслабься.       От этой фразы Сугуру лишь больше напрягся, но поймав неодобрительный женский взгляд, тут же заставил себя сделать обратное. Глубже прижался к подголовнику, стараясь неподвижно держать голову. Спустя несколько мгновений челюсть щёлкает, и удовлетворённая Иери медленно убирает руки с его лица. Проводит пару тестов: закрывается ли рот, поясняет, что некоторое время ещё будет побаливать из-за мышечных спазмов, нормально ли смыкаются зубы. Запрещает широко открывать рот в течение следующего месяца, но Сугуру вроде, не собирался ни на кого орать, поэтому легко соглашается.       В завершение Сёко подносит к искусанным и сухим губам крестик, который прячет под тёмными водолазками, и с закрытыми глазами целует его. Благодарит, что Сугуру легко отделался. После протягивает его самому бойцу, ожидая, что он сделает то же самое. Гето не верующий человек. Вернее, он совсем не знал, во что верить. Но всё равно выполняет немую дружескую просьбу. Мысленно произносит «Спасибо» — без понятия кому или чему — за то, что бой прошёл успешно. Это то немногое, что он может сделать для Сёко взамен.       О причине, почему гонорар Сугуру резко вырос в пять раз, Рёмен умалчивает. Точнее, ловко уходит от ответа, ссылаясь на особенно важных и влиятельных гостей, посетивших сегодняшний бой. Гето по привычке не задаёт лишних вопросов, быстро улавливая общее настроение. Разговор окончен и продолжение не намечается, лучше бы принять всё, как есть. После матча совсем не осталось сил для анализа и беспокойств. Поэтому Сугуру запихивает мысли о шестизначных цифрах в долгий ящик и, кажется, находит настоящий повод для благодарности.