нирвана

      Кондиционеры. Сугуру надеялся, что человек, который их изобрёл, умирал в страшнейших муках. Если бы не он, сейчас бы не пришлось лежать с температурой, головной болью и заложенным носом. Однако настоящим испытанием это оказалось не только для него самого. Пребывая не в лучшем состоянии, он по-своему обезопасил квартирное пространство, выделив себе отдельную кружку и столовые приборы, и строго запретил кому-либо появляться рядом. Под раздачу попали все: и Нанако, и Мимико, и, конечно же, Сатору. Особенно Сатору. Ведь, если девочки восприняли это сравнительно спокойно, отнеслись с особым пониманием, изредка справляясь о здоровье своего опекуна, то Годжо совсем обезумел. Ему непременно требовалась персональная табличка, которая гласила, что двухметровым мужчинам нетипичной внешности в солнцезащитных очках вход строго воспрещён. А для полной уверенности в квартире, где каждый день с момента обнаружения первых симптомов — день открытых дверей, было необходимо установить пропускную систему. С технологией сканирования и распознавания лиц. Чтобы наверняка. Тем не менее, то рвение, с которым Сатору пытался попасть к Сугуру, скорее всего, одержало бы победу над любой хитрой технологической фантастикой. И в конце концов пришлось смириться.       Годжо старался сохранять спокойствие. Правда. Но по какой-то невероятной причине его хватало от силы на пару часов. Он абсолютно не мог удержаться при виде обессиленного, чересчур ворчливого и озлобленного мужчины. И считал, что жизнь несправедлива. Его особенно волновал тот факт, что, едва ли заполучив такую редкую и долгожданную возможность быть с Сугуру во всех смыслах — ментально, физически, на духовном уровне объединить их души и на уровне материи смешать атомы, чтобы обязательно стать одним целым — он нагло был её лишён. Наблюдать за слабостью Сугуру, за медленными, немощными передвижениями по квартире, за тем, как нехотя и лениво он вылазит из постели, чтобы приготовить себе чай, казалось ему сущей пыткой. И резкое «Я сам» вмиг пресекало любую попытку прийти на помощь. Эта его независимость раздражала. Сатору закипал всякий раз, когда, успев слегка оторваться от дивана, был тут же усажен обратно острым взглядом уставших глаз, явно приказывающим ему даже не рыпаться. В своих решениях Сугуру был принципиален до невозможности.       Гето бы и рад обратиться к доктору. Одно «но»: всё было крепко завязано на страховке. У Сугуру её не было. Естественно. Поэтому приватные виртуальные консультации проходили по телефону с Сёко, которая периодически интересовалась его самочувствием и — Сугуру был уверен — закатывала глаза, слушая, что Гето умирает. Она точно не была сторонником подобного драматизма, а простуду не считала за уважительную причину для преждевременного планирования собственных похорон. Простуду и лечить особо нечем. Так, пить побольше горячего, закапывать нос, сбивать температуру, если поднимается выше тридцати восьми. Для Сугуру показатель градусника равный тридцать семь уже казался последним кругом ада. И Сатору понимал его, как никто другой.       Первые дни Годжо был уверен: он стойко выдержит непродолжительную слабость чужого организма. Когда сопливость в голосе Гето была слышна и на четвёртый день, уверенности в нём поубавилось. Тем не менее, одну вещь он знал наверняка. Ему до жути, до посинения, ну просто неконтролируемо хотелось его поцеловать. Сатору предпринимал тщетные попытки совладать с собой, довольствуясь сладкими воспоминаниями о самой запоминающейся поездке в его жизни. Тем самым лишь раззадоривая своё сознание отчётливыми картинками нежных губ Сугуру, которые когда-то находились так близко. К ним можно было прикоснуться, укусить, зацепить клыками, вызывающе провести языком, чтобы в ту же секунду быть втянутым в жаркий, глубокий поцелуй. Можно было притронуться самыми кончиками пальцев, не в силах сдерживаться, переместить всю ладонь на заднюю часть шеи и по-французски вторгнуться во влажность чужого рта. Очертить языком нёбо, ровный ряд зубов, прочувствовать мягкость щёк, забраться так далеко, что… Он сам роет себе могилу, честное слово.       Всё же Сатору держался. Проведя под комнатной дверью Сугуру несколько часов, прямо на полу, отсидев до онемения все ягодичные части, он начал догадываться, что ему ничего не светит. Гето лишь зло зыркал на него. Даже одного довольно говорящего взгляда было достаточно, чтобы отсрочить следующую попытку проникновения в личное вирусное пространство другого человека на неопределённый срок. Вероятность заболеть совсем не пугала Годжо. Он с детства обладал сильным иммунитетом и редко подвергался простым человеческим напастям в виде простуды или гриппа. Сугуру знал, что заразиться от любого чиха и, Боже упаси, поцелуя вполне реально. Более реально, чем то, что он позволит Сатору это сделать.       Они долго играли, проверяя чужую выдержку. И им не везло. Каждый из участников этого глупого соревнования упрямо отказывался уступать. Сугуру приходилось вдвойне тяжело. Ведь одновременно нужно было бороться с равным по силе желанием поцеловать Сатору и остаточными рациональными мыслями, требующими быть выше всего плотского и низменно-земного. Очень смешно.       Поэтому, когда из полусонного состояния его выводит нависающий над ним Годжо, Сугуру толком не успевает ничего понять. Сатору, играя нечестно и грязно, решил воспользоваться самым беззащитным его состоянием. И на пути к такой цели любые средства были оправданы. Гето машинально прикрывает рот рукой, крепко прижимая ладонь к собственным губам. Лицо Сатору напротив недовольное, злющее. Он раздражённо пыхтит, пристально вглядываясь в глаза.       — Убери. — Требует он. На что мужчина прищуривается, отказываясь проигрывать, и отрицательно качает головой. — Сугуру, я не буду повторять дважды. — Продолжительное воздержание, равное целой неделе, негативно сказывалось на Сатору, делая его чересчур чувствительным к чужим отказам и агрессивно настроенным. Решительным. — Даю тебе последний шанс. — Твёрдо и радикально предупреждает он, обеими руками опираясь о диванный подлокотник позади.       Он удобно — насколько это возможно — размещается на бёдрах Сугуру. Выискивает любую долю сомнения, готовность сдаться. Но Гето терпеть поражение не любил. Не привык. И, столкнувшись с таким же категоричным оппонентом, лишь укрепил внутри уверенность в собственной победе.       Он догадался, что для Сатору все средства на войне хороши, когда тот, минуя его плотно прижатые к лицу ладони, опустился губами на шею. Начал с коротких, невесомых прикосновений. Далее перешёл к более ощутимым, влажным. Медленно вбирал изнеженную кожу, смыкал горячие губы, оставляя мокрые следы, которые на контрасте с прохладой внутри комнаты отдавались по телу мурашками, оставались ожогами.       Приятное чувство растекалось по телу и недвусмысленно скапливалось в штанах. И не было ни малейшего сомнения, что Сатору это почувствовал. Чужое возбуждение верно упиралось ему в бедро. Это было понятно по чересчур довольной, гаденькой улыбочке, трогающей его губы, как только член Сугуру посильнее натянул ткань брюк в области паха.       Годжо, всё ещё сохраняя основной вес на руках, приблизился к чужому лицу и бесстыдно проехался своими ягодицами по отчётливой эрекции Гето. Тому не удалось сдержать тихий стон, невольно проскальзывающий между губ, и, к счастью, спасительно приглушённый собственными руками. Он распахнул глаза, удивляясь подобному бессознательному предательству организма.       Сатору остался доволен. Он не стеснялся ёрзать, выводить невидимые круги своими бёдрами, внимательно отслеживая любое изменение в выражении лица Сугуру, чтобы тут же записать в свой воображаемый файл, за пятью замками спрятанный в голове, как тому больше нравится, что отталкивало, а что заставляло редко постанывать, поддаваясь вверх.       Оказалось, Гето было по душе всё, что проделывал с ним Годжо. Возбуждение отзывалось огнём по всему телу, туманным помутнением рассудка. И невероятно хотелось большего. Но убрать руки от губ, разместить их на талии Сатору, большими пальцами оглаживая открытые участки кожи, очерчивая выступающие тазобедренные косточки, направлять, прижимать ближе и интенсивнее — означало верный проигрыш. Пророчило претившую победную радость Сатору, который, несомненно, перешёл бы в наступление и глубоко поцеловал бы, сводя все прикладываемые в течение недели усилия к отсутствию смысла в сопротивлении.       Сугуру нравилось наблюдать за бесполезностью чужих действий. Нравилось глумливо доводить Сатору до состояния, где он готов был умолять просто притронуться к его губам. Сатору нравились краснеющие щёки Сугуру, когда он был чрезвычайно близок к провалу, когда хотел наплевать на всё и без задней мысли предать свои жёсткие моральные принципы ради примитивного желания потрахаться. Хотя до секса у них ещё не доходило. Он зачастую справлялся со своим вожделением так же стойко, как сдерживался сейчас. И Сатору это бесило. Едва ли он успевал запустить руки под свободную футболку Сугуру, огладить ладонями подтянутое тело, стараясь проникнуть как можно дальше, Гето мягким касанием останавливал его, ловил между пальцев его подбородок и непременно возвращал к своим губам. Сугуру много в чём отказывал Годжо. И тот, не привыкший к подобному нахальству, принимал его отказы близко к сердцу. Он сдерживался исключительно из уважения к желаниям самого Гето. Пробовал считаться с его мнением, хотя упорно не понимал, к чему тянуть, когда они давно не подростки. Однако его умудрялись возвратить к первой базе настолько непринуждённо и ловко, что, в большинстве случаев, он просто забывался в Сугуру, отклоняясь от изначального плана.       Гето видел растерянность, проблески искреннего непонимания, которые вызывал внутри Годжо своими выборами. И осознавал, что, возможно, является первым человеком, посмевшим ему отказать. Ему льстило, что его взгляды стояли для Сатору выше, чем собственные. С ним впервые считались. Оттого он позволял себе поступать эгоистично. И не совсем честно по отношению к Сатору. Баловался с ним, с каждым разом разрешая выше поднимать футболку, дотрагиваться до новых частей тела, изведывать ранее сокрытое и тайное, надёжно упрятанное от посторонних глаз, но никогда не утолял его любопытство полностью, вовремя останавливая. Он бесспорно делал его зависимым. Незаметно увеличивал дозу, вызывая привыкание. Чтобы в один прекрасный момент Сатору признал: оставить вечные попытки выстроить интимность будет невероятно трудно.       И сейчас, ныряя головой под одежду Гето, Годжо трепетно помечал каждый сантиметр его ласковой кожи своими губами. Он делал это размеренно, точно выверяя следующий шаг. Давая прочувствовать любое прикосновение, поцелуй, укус, запомнить, каково это, быть любимым Годжо Сатору. Он придерживал мелко подрагивающее тело Сугуру своими руками, крепко сжимая пальцы на талии, иногда водил ими по рёбрам, вызывая тактильный восторг чувствительных нервных окончаний. Организм Сугуру никак не мог определиться с тем, что испытывает. Это был целый невероятный спектр, варьирующийся от лёгкого покалывания, призрачной щекотки до опьяняющего ощущения чужой власти и контроля над собственным телом.       Тем временем Сатору не стеснялся спускаться ниже. Прокладывая свой путь от груди до живота, оставляя неуловимые метки. О том, что Годжо любит кусаться, Гето узнал почти что сразу. Он постоянно тянулся к нему, безжалостно впиваясь зубами. Тело непременно запоминало их форму и очертания, сохраняло ровные ряды характерными отметками, а засосы — иссиня-багровыми пятнами. Они ещё долго служили Сугуру напоминанием о чувствах, которые испытывает Сатору. Его тактильности, непрерывном желании касаться, быть рядом. Его любовь по привычке была экспрессивной, напоказ. Она была очевидна любому встречному, незнакомцу и, естественно, тем, кто хорошо их знал. Любовь Сугуру заключалась в запоминании предпочтительного способа приготовления чая для Сатору, фильмов, которые ему особо нравились, во сколько он обычно встаёт по утрам. Она, напротив, была скрыта от всего мира. Сатору казалось, что, порой, и от него самого тоже. И только Сугуру знал, что он точно, без всяких сомнений, любил Сатору так же сильно, как Сатору любил его.       — Ну всё, прекрати. — Хрипит Гето, прикладывая свои вспотевшие ладони к лицу. Сатору вмиг встрепенулся, взволновано изучая его.       — Тебе снова плохо? Я съезжу за лекарствами! — Он открыто паникует. Так уж получилось, что Сатору мало о ком заботился в своей жизни. Вернее, он совсем не был этому научен. В особенности благодаря тому, что никогда не привязывался ни к кому так, как привязался к Сугуру. Поэтому переживания за состояние его здоровья, желание непременно забрать себе чужую боль, лишь бы не видеть, как он страдает, отдавались внутри жутким волнением. Он терпеливо, очень-очень серьёзно, ожидал нормального ответа, пока Гето тихо и снисходительно посмеивался.       — Сатору, успокойся. Просто посиди со мной. — Улыбается Сугуру, прикладывая его холодные ладони к своим разгорячённым щекам. Они едва ли избавляют от растущей температуры собственного тела, однако даруют приятную прохладу, необходимую для спасения положения.       — А поцеловать разрешишь? — Удивительным образом Годжо резко возвращается к своему настойчивому, весёлому состоянию, предпочитая поверить Гето на слово. Он уже аккуратно придерживает расслабленное, небдительное лицо Сугуру своими ладонями. И почему-то думает, что он согласится. Дело ведь за малым.       Сугуру тут же вспоминает, с чего всё началось, и прибегает к старому способу самозащиты, закрывая рот рукой. Давая понять, что Сатору может даже не мечтать. Тот не выдерживает. Языком раздвигает несильно сомкнутые пальцы. И всё-таки касается кончиком губ Сугуру, так старательно от него спрятанных.       — Сатору! — Начинает возмущаться Гето, непременно краснея от подобного интимного контакта. Годжо не намерен терять ни секунды, стремительно приближается к нему, с улыбкой проникая глубоко внутрь приоткрытых в оцепенении губ Сугуру. Добивается своего. В своей победе он был уверен с самого начала.       — Люблю тебя. — Шепчет в самые губы Сатору.       Сугуру молча утыкается ему в плечо.       Было нечто удивительное в касаниях. Когда любишь, обязательно хочешь держать другого человека в руках. Гладить по щеке, щёлкать по носу, проводить по плечам, плавно переходя на предплечья. Держаться за руки, скреплять пальцы.       Чувства Сатору отдавались внутри Сугуру фейерверками. Тысячей разноцветных декоративных огней, пиротехническим чудом, ярко взрывающимся где-то в районе сердца.       Они оставались на губах, на коже частыми «Я люблю тебя», въедались, становились частью подкожных процессов, разбегались по организму сладким ощущением. Но никогда не получали ответа. То, что Сугуру отмалчивается, Сатору заметил сразу. Стоит трём словам сорваться с его уст, они мгновенно улетают в пространственную пустоту, оказываются разбитыми о тишину, натянутую улыбку, сжатые полумесяцы глаз. И никогда не раздаются встречным эхом.       Он был уверен: этому есть логичное объяснение. Равнять остальных под собственные стандарты казалось ему глупостью. Отличие других людей от себя самого он осознавал лучше, чем что-либо. И ясно уяснил эту данность, сделав её аксиомой мироздания. Вот, может быть, и Сугуру нужно было немного больше времени. Сатору не собирался давить. Однако, чем чаще он задумывался о природе их отношений, тем чаще ловил себя на мысли, что не только это случается по его инициативе. Более незначительные моменты ведь тоже происходили лишь под его началом. Даже тот самый первый поцелуй на источниках. Казалось, не сделай он первый шаг, вероятность того, что Сугуру решится, стремилась бы к нулю. И такие размышления заставляли Годжо волноваться. Больше уходить в себя. Заставляли контролировать каждое слово, произнесённое для Сугуру, останавливать распирающее желание обнять, быстро чмокнуть в макушку, пока он готовит завтрак для двоих. Принуждало давать ему больше пространства.       Сковывать себя, ограничиваться вымышлено-дозволенным ему не нравилось. Сатору думал, что настоящий Сатору, который смог предстать перед Сугуру, так ни за что бы не поступил. Он не видел смысла прятаться, скрывать за вынужденным самоконтролем отчаянную нужду в другом человеке. Ведь как иначе Сугуру сможет догадаться о том, насколько велика его любовь? Но с каждой новой попыткой вытянуть из него те важные, самые значимые, три слова, Гето всё больше закрывался. И Годжо проводил однозначную параллель между тем, как он прижимается ближе, скрывая свои глаза где-то в сгибе шеи, и желанием спрятаться. Запереться от Сатору, не дать ему отыскать там нечто, что, как казалось Годжо, могло его напугать.       Неприятное, колющее чувство в груди не позволяло Сатору забыться. Оно едким химическим составом выжигало здравый смысл, приводя в работу мозг. И рисовало не самые радужные сценарии, причины подобного поведения. Сатору повторял эти слова не потому, что они не имели для него никакого смысла. Напротив, он хотел показать ими свою решительность. Уверенность в том, что Сугуру именно тот человек, который этих слов заслуживает. Он единственный за двадцать семь лет так легко и непринуждённо вытянул их из самого сердца. И опыт прошлых отношений пугал Сатору кошмарно. Воспоминания о них подкидывали усердно думающей машине досадные основания того, почему Сугуру не отвечает на многочисленные признания. Сатору тоже так делал. С мимолётными пассиями, непродолжительными любовными интересами, проститутками, так отчаянно тянущимися к любви, что готовы были вырывать подобные немаловажные слова из уст любого, кто к ним прикоснулся. И с ним Годжо ощущал себя не лучше. Они будто были в одинаковом отвратительном положении, где выпрашивали для себя любовь. Хотя были её совершенно недостойны. Были не теми, для кого предназначались любовные признания. От этого он чувствовал себя ничтожно.       Сугуру его любил. В этом не было сомнений. Но переступить через свою гордость, признаться в том, что он нуждается в Сатору так же сильно, как Сатору нуждается в нём самом, казалось ему непосильной задачей. Почему-то ощущалось, что, стоит произнести это вслух, он вмиг потеряет своё первенство, свой выдуманный пьедестал, на который вознёс его Годжо собственноручно. И, чего уж утаивать, ему невероятно нравилось оказываться настолько любимым. Обожаемым даже. Он всё время боялся, что ответное признание сломает призрачное ощущение гонки, подорвёт любой интерес внутри Сатору и сведёт их зарождающийся роман к блеклому подобию того, что могло бы быть. Пожалуй, в каком-то смысле, он просто не мог позволить себе любить. Ведь возвращался к страху быть брошенным, покинутым в одиночестве и смутной печали бытия. Боялся привести невероятность действительности к невесёлому финалу самостоятельно.       Сатору был несерьёзен. В глазах Сугуру он относился к жизни так свободно и бездумно, что любое отсутствие легкомыслия чужих намерений тут же испугало бы его, как зашуганного зверька. В глубине души он, конечно, задавался вопросом, не заимеют ли его действия совершенно противоположный эффект. Казалось, что он вполне может испортить негласную магию влюблённости, — хотя, на деле речь шла уже о полноценной, уверенной любви — которая зародилась между ними. Упускает свой лучший шанс, золотой билет на то, чтобы наконец-то стать счастливым.       И Сатору действительно устал. Пытаться, действовать в одиночку. Он устал ждать от Сугуру такие простые, обыкновенные и элементарные слова. Впервые за долгое время подобрался настолько близко к обрыву. Как будто старательно балансировал на самом краю, перекатывался с пятки на носок, рискуя в любой момент сорваться. И разбиться. Между ними по-прежнему ощущалось раскалённое, натянутое напряжение. Однако не то, что раньше. Не светлое, по-своему интимное и будоражащее. А тёмное, яростное и гневное. Такое, что хочется ударить непонимающую, бесполезную голову, разбить её о стену, чтобы наконец-то достучаться до человека напротив. Обнажить все слуховые каналы, пропечатать, вырезать, внушить то, что терпение совсем на исходе. Оно обрывается остатками собственного желания спасти, сохранить.       — Я сказал, что люблю тебя.       Годжо чётко определяет — у них есть минута. Если за это время Гето так и не решится ответить ему взаимностью, это верно будет означать конец всего, что между ними было. Это не было «чересчур» или «слишком». Это был рациональный, взвешенный результат долгих размышлений. А ещё это было больно. Осознавать, как глубоко поселилась в сердце любовь к этому человеку, застывшему ровно перед тобой. И мысль, что отступить от своих слов уже нельзя, нужно непременно идти до конца, разрывала бедные внутренности Сатору на части. Чтобы не думать о давящей, звонкой тишине, он мысленно пересчитывает уходящие секунды. Их чертовски мало. Их так невероятно мало. Может, стоило дать три минуты? Пять? А вдруг ответа бы не последовало и тогда? После этого мучительно долгого ожидания, которое на самом деле насчитывало совсем не секунды. А месяцы. Три продолжительных месяца, доводящих Годжо до изнеможения — физического и ментального.       Сугуру по-прежнему молчал. Его молчание казалось привычным, неудивительным. И странно контрастировало с тем светлым образом, не перестающим восхищать Сатору. Знал ли он его? По правде, они были друг другу полнейшими незнакомцами. Но было ли это важно? Сатору точно было наплевать. Он знал Сугуру сдержанным, невероятно тёплым, по-тихому радостным, ворчливым, недовольным, наигранно-обиженным. Он знал его любым, ежедневно подмечал новые тонкости его характера, поведенческие привычки, скрытые даже от его, Сугуру, глаз. Он знал его так, как ему нужно было. И этого хватало, чтобы быть уверенным в своих чувствах.       Годжо был нетерпелив. Эта его особенность запомнилась Гето одной из первых. Он прекрасно осознавал, что от него требуется. И примерно представлял, сколько времени ему отведено. Чем раньше, тем лучше. Ему не удавалось собраться с мыслями. Слова буквально вертелись на кончике его языка, но так и не оказывались способны вырваться туда, вперёд, к выжидающему Сатору. Его пугала малейшая вероятность показаться глупым, выглядеть неуместно, звучать наивно. И необходимость жертвовать, о которой он совсем забыл, купаясь в чужой любви, тоже. Он успокаивал собственное сознание мыслями о том, что совсем это не жертва. Это очень нужный, очень важный шаг навстречу. Более того, сколько бы нелепостей ни ютилось в его сознании, сколько бы опасений и ужасов там ни плодилось, боязнь потерять Сатору, на самом деле, не в шутку и не на время, перманентно его лишиться, по внутренним ощущениям равнялась смерти. Полному отказу систем жизнеобеспечения. Дыхательной, кровеносной системы, гибели каждого из бесчисленного количества мозговых нейронов.       Он, кажется, считает вместе с ним. Отсчитывает незаметно пролетающие секунды, расставляя их по возрастанию. Сатору считает в обратном порядке. «Тридцать» мгновенно превращается в «двадцать». И становится страшно. Вдруг так и не ответит? Сможет ли он действительно обойти напряжённую фигуру Сугуру, осторожно закрыв за собой двери? Научиться жить заново? Теперь, когда он знает, что где-то по улицам Токио бродит его родственная душа, которой он совсем оказался не нужен, которой он оказался не важен. По крайней мере настолько, чтобы открыто в этом признаться, подарить их чувствам исключительную серьёзность и чётко обозначить свои намерения. Можно ли после такого выжить, не то, что просто продолжить жить? Это казалось полнейшим абсурдом. Хотя головой Сатору понимал, что надо. Придётся. У него ведь были интересы, какие-то дела до судьбоносной встречи с Сугуру. Он не всегда жил лишь им, заменяя, смешивая свои желания. Но вспомнить их сейчас не представлялось возможным. Будто всё это больная фантазия, чья-то искусная выдумка, и по-отдельности их никогда не существовало.       От мысли, что теперь нельзя будет написать, поинтересоваться положением дел, что было на обед и когда его можно будет забрать с работы, становилось как-то дико.       Сугуру молчал, пока иллюзорные часы в голове Сатору пробивали десять. Время было на исходе.       Девять.       Восемь.       Семь.       Шесть.       Пять.       Нужно было пересилить себя. Заставить сдвинуться с места и уйти, даже если предательски брызнут от обиды слёзы. Ни в коем случае не показать слабости перед человеком, теперь недостойным их видеть. Предавшим твоё доверие, пожертвовавшим каждым усилием, старанием, каждой нежностью, подаренной совсем искренне.       Сатору всё-таки собирается с силами, готовый переступить порог. Сейчас он выглядел, как черта. Там, снаружи, не существовало никаких «мы». Было всего лишь две обособленные единицы, два человеческих создания, совсем друг с другом не связанные. И поцелуи, слепая любовь, данная будто взаймы, оставались в пределах маленькой комнаты Сугуру. Становились тайной, секретом, погребённым внутри двух самостоятельных душ.       Четыре.       Три.       Два.       — Люблю. Я так сильно тебя люблю. — Произносит Сугуру, страшась, что Сатору уже не поверит. Он сильно прижимается сзади, зарываясь носом в подрагивающую спину Годжо. Притягивает к себе, давая понять, что не собирается отпускать. Ни сейчас, ни завтра. Никогда.       Сатору так и замирает, сжимая дверную ручку, цепляясь за неё пальцами, чтобы окончательно не сорваться. Невероятное чувство облегчения, спасительно наполняющее лёгкие так, что снова становится возможным дышать, возвращает его к жизни.       Декабрьская ночь проникает внутрь комнаты блеклым уличным светом. Единственное окно, не скрытое плотными шторами, размывает внешние пейзажи мелкими разводами. Мокрый снег старается спрятать двух мужчин от разноцветной наружности, от любопытных глаз, от посторонних людей, возвращающихся домой в спешке. В вечерней синеве фонарей, пёстрой яркости праздничных гирлянд, тайком пробирающихся внутрь, Гето мягко касается губами, осторожно выцеловывает спину Сатору. Будто извиняется за такое долгое и вынужденное признание. Его поцелуи говорят больше слов. Их невинность заканчивается там, где начинаются открытые участки молочной кожи.       И Сатору понимает, что ссориться с Сугуру крайне невыгодно.       Он совсем не может на него обижаться. Долго держать в себе скупую обиду. Особенно когда оказывается под непривычной бережностью его поцелуев. Мужчина прикасается так, что совершенно не держат ноги. И приходится сильно опереться о дверь, чтобы сохранить такое нужное самообладание.       Хотелось отомстить ему за страдания, за досадное самокопание. За то, что заставил сомневаться в искренности собственных чувств. И ощущать себя ненужным. Сугуру выбивает эти идиотские мысли, приподнимая края кофты Сатору. Оглаживая бока, подтянутый живот, окольцовывая своими руками его пресс и заставляя плотно прижаться к себе бёдрами. Он кусает чувствительный загривок, вынуждая Годжо сдавлено выдохнуть.       Охота противостоять его чарующему обаянию, уверенности в том, что непременно простят, стоит лишь немного подпустить ближе. Однако он был абсолютно прав. Конечно простят. Сатору до последнего отказывался признавать, что это работает. Ему претила слабость перед этим мужчиной, так бесстыже прижимающимся к нему сзади. Прочувствовав, отчётливо ощутив его возбуждение, Сатору не находит смелости более сопротивляться. Выгибает поясницу, поддаётся назад, и трётся о выступающий, осязаемый даже сквозь ткань, контур члена.       Сугуру, придерживая за талию, разворачивает его лицом к себе. Там ни следа серьёзности, печального отчаяния. Все негативные чувства как будто испарились. Исчезли вместе с таким нужным, необходимым признанием, от которого на душе стало совсем легко.       Сдаться или нет? Годжо вглядывался в сокрытый ночной вуалью силуэт, слабо различая отдельные черты лица Гето. Нужно было позлиться. Хотя бы ради приличия. Строго утвердить свою позицию, наказать за провинность. Дать понять, что так делать нельзя. Что Сатору не будет такое терпеть.       — Хочу тебя.       К горлу подступает ком. Сердце неразборчиво бьётся где-то высоко, точно не в груди. И от такого томного, просящего тона Сугуру, приглушённого внутренним вожделением, страстным желанием обладать другим человеком, болезненно тянет внизу живота. Он повторяет это, пока мажет губами по скуле, по резкой линии челюсти, по вытянутой шее.       Они целуются. А Сатору уже не знает, кто он и где находится. Голова идёт кругом от интимной атмосферы. Такой невероятно простой и понятной. Знакомой. Слишком жаркой для зимы. Или это внутри? Разгорается бушующее пламя, необъятный пожар, желая испепелить любое сомнение в сознании Годжо и оставить тело под контролем чувств. Иррациональности. Примитивного, животного желания.       До кровати они доходят, растеряв почти всю одежду. Остервенело прижимаясь друг к другу губами. Каждый шаг помечен слетевшей футболкой, кофтой, носками. Они оставляют улики прямо на полу, не удосуживаясь заметать за собой следы, верно ведущие к месту преступления.       Когда становится совсем серьёзно, Сугуру отстраняется. И Сатору охватывает новая волна страха. Не посмеет же он вновь уйти? Оставить его ни с чем, оставить его желать большего.       — Я… Никогда не делал этого с парнем. — Как-то совсем наивно и скомкано признаётся Сугуру. Сатору от такого невнятного, неразборчивого бурчания лишь веселится.       — Сейчас мы это исправим.       Годжо залазит сверху. Седлает обнажённые бёдра. Ощутимое чувство собственного превосходства, победной опытности, охватывает его целиком. Он достаёт презерватив, на всякий случай припрятанный в портмоне. На какой такой случай пояснять отказывается. И наступает самый волнительный момент. Когда остаётся всего одна вещь, стоящая на пути к абсолютной открытости, искренности и нагой откровенности. Он почему-то начинает нервничать. Громко сглатывает вязкую слюну. Тянет время, рассматривая свободные от одежды участки кожи Сугуру. Явственно просматриваются чужие ключицы, очерчивая начало сильных плеч. Грудь, живот, таз — всё сошло, как будто с картинки. И выглядит иначе. Совсем не так, как на источниках.       Гето его опережает. Принимает сидячее положение. Кладёт широкие ладони на крепкие ягодичные мышцы, ловко забирается кончиками пальцев под ткань. Несильно царапает кожу, вызывая волну мурашек по телу. Он прячет собственное волнение в рельефе живота, красиво выделяющего натренированные очертания. Гладит тёплыми руками плавные изгибы, пока Сатору пребывает в волнующей прострации, завороженно наблюдает за каждым осторожным действием сверху, вглядывается в точный, обращённый на него одного, взгляд. Не видеть его глаз Сугуру не нравится. Он оставляет последний поцелуй на тазобедренной косточке, отчётливо просматривающейся на теле Сатору, и шепчет:       — Сними. Хочу тебя видеть. Полностью.       Непосредственная близость его губ к возбуждённой плоти Сатору, то, как жарко и чувственно касается открытой кожи его дыхание на выдохе, останавливает сердце. Отключает мозг, и конечности остаются непослушными. Предоставленными самим себе. Двигаться страшно. Не хочется разбить бесподобно эротичную картину, предстающую перед глазами. Но Годжо слушается. Убирает очки на прикроватную тумбу, даруя свободу аквамариновому взгляду.       Оставшись на ногах, он пользуется своим положением, чтобы окончательно и бесповоротно утвердить: они собираются переспать. Осторожно стягивает нижнее бельё, замирая в ожидании чего-то. Чего? Тушуется, будто школьник. Будто есть что-то противоестественное и стеснительное в этом процессе. Сугуру улыбается, мягко, как умеет лишь он один, и повторяет его действие.       Назад дороги нет. Они полностью раздеты. Открыты друг перед другом, не стиснуты текстильными оковами. Они предстают в своём первостепенном, самом доверительном виде. И крадут уходящие секунды, успевая полюбоваться привлекательностью партнёра. Там, внутри, за бесспорно удивительной внешней оболочкой, скрыта невероятно красивая душа. Восхитительная, трепетная, готовая отдаться ответной страстью.       — Есть что-нибудь, чтобы… — Сатору пытается подобрать уместные слова. На него совершенно не похоже. Старается описать, изобразить любое подобие лубриканта так, чтобы не пришлось потом сгорать от стыда. И почему до невозможности неловко? Как в первый раз.       — Мазь. Верхний шкафчик. — Наверное, следовало подумать об этом прежде, чем кидаться в безумие. Срываться в объятия похоти и друг друга. Чтобы не краснеть, оставаясь нагими. Но самый лучший секс всегда спонтанный. И, кажется, они собираются это доказать.       Тюбик находится быстро, почти мгновенно. Хочется скорее покончить с прелюдиями, по-настоящему ощутить любовника на вкус, подключить все пять чувств. И достигнуть нирваны. Вместе.       Годжо возвращается в исходное положение, укладывая Сугуру обратно на постель. Сам напрягает накаченные бёдра, приподнимаясь чуть выше. Прозрачная мазь неприятно отдаётся холодом на тёплых пальцах. Сатору растирает её между ними, чтобы минимизировать досадные ощущения. Он позволяет Сугуру смотреть. На себя, на свою человеческую оболочку, возвышающуюся над ним, пока тот оглаживает ноги, разрешая самостоятельно подготовиться.       Проникает внутрь одним пальцем. Медленно, размеренно. Гето не торопит. Однако не может скрыть видимого восторга. Заколдованной притягательности, которой образ Годжо отзывается внутри него самого. То, как пальцы Сатору проникают глубже, он не видит. Но по серьёзно сведённым бровям у самой переносицы понимает, что их как минимум два. Три, если быть точным. Ведь полностью твёрдый член Сугуру превосходит в размерах всех предыдущих половых партнёров Сатору.       В какой-то момент ему становится не до мыслей о размытых образах бывших пассий. Тугие стенки плохо поддаются напористому давлению. И длины собственных пальцев оказывается недостаточно, чтобы окончательно разгорячиться и получить удовольствие. Поэтому Сатору нетерпеливо вынимает их, зубами осторожно разрывая пачку презерватива, чтобы ни в коем случае не повредить содержимое.       Сугуру позволяет ему сделать всё самому, успокаивающе поглаживая талию и расставленные по бокам ноги любовника. Его тактильность не прекращает нервный тремор чужих рук, но согревает покрытое мурашками тело. Перед тем, как плотно сжать руку на члене Сугуру, облачённом в защиту, Сатору заглядывает ему в глаза. Ищет подтверждение. Разрешение. И, получая короткий кивок, плавно опускается вниз. Толстая головка входит туго, упирается в нетерпеливость, недобросовестность растяжки. Но под чутким руководством Сатору всё-таки скрывается внутри. И Сугуру думает, что этого вполне достаточно, чтобы кончить.       Он шумно выдыхает, придерживая Годжо за талию, пока тот сильно цепляется за внешнюю часть бедра, закусив губу. Его лицо невероятно сосредоточенное, внимательное. Глаза останавливаются где-то в районе чужой груди, чтобы не показывать взмокшие ресницы. Не показаться плаксой. Он вбирает в себя член немного легче, когда доходит до середины.       — Вот так. Молодец. — На выдохе произносит Гето. Его томный тон, низкий голос, спровоцированный долгим молчанием, поднимают внизу живота бурлящее чувство, приятной щекоткой разбегающееся по всему телу.       — Блять, если будешь так говорить, я кончу прежде, чем ты полностью войдёшь. — Предупреждает Сатору. Выглядит совсем серьёзным. И слегка обиженным предательской слабостью, которую вызывает внутри всё, что хотя бы на сотую долю связано с Гето.       — Не знал, что это тебя возбуждает. — Смеётся Сугуру и тянет мужчину ниже, помогая ему опуститься до самого основания.       Сугуру ходит по тонкой грани, начиная двигаться внутри почти что сразу. От неожиданности Сатору вскрикивает, желая тут же словить, упрятать, заглушить громкий стон. За стеной ведь девочки. Они навряд ли спят в двенадцать. И находятся в том самом возрасте, в котором способны догадаться о природе голосистых звучаний, раздающихся из другой комнаты. Проблема решается совсем просто. Полагая, что дальше вполне может разобраться и сам, Сугуру перехватывает руки Сатору и влечёт его на себя. Так, что они почти соприкасаются носами. Он вовлекает Годжо в продолжительный, жаркий поцелуй, подстраивая его таким образом, что губы Сатору непременно попадают в плен ровно тогда, когда он резко толкается в разгорячённое тело любовника.       Электричество, пробирающееся по телу каждый раз, когда Сугуру проникает глубже, слетает с уст приглушённым стоном. Прячется в сгибе его шеи, в приятном запахе его любимого шампуня, в выбившихся чёрных локонах. В несильных укусах, которые позволяет себе Сатору, искренне веруя, что они помогут быть тише. Сугуру разводит крепкие половинки, звучно ударяя их о собственные бёдра. Комната заполняется горячим дыханием. Одним на двоих. Так, что потеют стёкла, охваченные уличной морозностью. Незначительные квадратные метры запоминают каждый вздох, каждый стон, мелкое подрагивание тела, когда пальцы Сугуру пробегаются кончиками по позвоночнику. Бесконечностью влажных поцелуев, не всегда попадающих в цель, остающихся на щеках, носах, глазах, скулах, висках. Везде. И важной свободой слова.       — Я люблю тебя.       — Люблю.       Отчаянные признания невесомо слетают с их губ. Но отнюдь не бездумно. Они вырываются не буквами, а верными отголосками души. Обрывками всего неописуемого и незримого, что хранится внутри сердец. Глубже. Ютится, сотканное из красных нитей, неминуемо приводящих их друг к другу. В этой жизни, в прошлой. Не важно.       Годжо не полагался на реинкарнацию, карму. Особо не предавал значения тому, что было. И предпочитал жить здесь и сейчас.       Но если бы верил в существование души, наверняка бы ответил, что в первую очередь влюбился именно в душу Сугуру.