нирвана

      Тоджи злобно ударяет кулаком по аптекарской стойке. По ту сторону прилавка женщина преклонного возраста с бесстрастным, безразличным выражением лица в который раз сообщает, что ничем не может помочь. Сугуру пятится назад. Как будто не по своей воле стал свидетелем неудобной ссоры, попал туда, где ему не место. Он бы с радостью ускользнул сквозь звонкую дверь, характерным приветствием открывающуюся и закрывающуюся с каждым посетителем. Но вот незадача: совсем не аптекарский это район. До ближайшей круглосуточной идти пешком часа полтора, а если потратиться на такси, то не останется на лекарства для девочек. Поэтому Сугуру заряжается напускной заинтересованностью в здешнем ассортименте и молится всем богам, чтобы буйный посетитель скорее ушёл.       — Вы что не понимаете? У меня дома сын маленький. У него температура. Сказали купить вот это. — Мужчина протягивает некогда ровный листок бумаги, рисуя для женщины образ кого-то совсем незначительного и мелкого. Хотя Мегуми уже вымахал под сто шестьдесят. Он знал: женщины — особенно те, которым перевалило за сотню, как вот этой вот — к маленьким детям не могли остаться равнодушны. Поэтому играл на стереотипных слабостях. Представление о мире в принципе было у Тоджи довольно ограниченным. Он жил неоднозначными обрывками знаний, которые получал извне, из телевизора, пустых мелодрам, вечно крутившихся по каналам. Вместе с тем прекрасно осознавал, что ничего общего заэкранные эталоны с настоящей, реальной жизнью не имеют.       — Мужчина, я повторяю, у нас такого нет.       — Да мозгов у вас нет! Мне чётко сказали, что к Вам привозили недавно.       — Я что сделаю? Разобрали, наверное.       — Так Вы бы хоть сходили, посмотрели ради приличия. У меня молокосос дома один! Понимаете? Один!       — Я говорю Вам, нет такого.       — Вы лучше скажите, я похож на идиота? Я же вижу, что на полках. — Он остаётся без ответа, гипнотизирует продавщицу взглядом в надежде найти внутри что-то человеческое, но тотчас взрывается жутким гневом, громко впечатываясь обеими ладонями в столешницу. Разборчиво выговаривает напоследок:       — Блять, да иди ты нахуй.       И пулей вылетает из аптеки. Сама женщина, совсем не удивившись такому поведению, остаётся неподвижно стоять на рабочем месте. Сугуру даже становится её жалко. Она как будто каждый день справляется с потоком таких эмоциональных нестабильностей. По её матёрому, твёрдому настрою понятно, что спорить с ней бесполезно. Гето хочется помедлить, немного остудить чужой пыл, хотя внешняя оболочка абсолютно не выдаёт её внутреннего беспорядка. Он робко приближается к прилавку, поначалу стесняется даже голос подать, но срочность и неотложность собственной миссии вперемешку с усталостью вынуждают идти на крайние меры. Сугуру выдохся. Очень. Ему бы поспать часов одиннадцать, хорошо бы без перерыва. В сознании вскользь проносится:       «И не проснуться».       Но молодой человек тут же отгоняет от себя подобные мысли. Некогда.       — Будьте добры жаропонижающие пластыри «Кобаяши». Две упаковки, пожалуйста.       — Две тысячи шестьсот йен.       Когда Сугуру выходит из аптеки, летняя токийская ночь встречает его освежающей прохладой. В темноте не сразу различается чужой силуэт, выделяющийся на общем мрачном фоне только приглушённым экранным светом мобильного. Скандалист отчаянно листает то вверх, то вниз, нервно сжимает челюсти. Ему, видимо, тоже срочно. Сугуру задерживается, наблюдая за судорожными и озлобленными попытками незнакомца найти, наверное, круглосуточные аптеки или то самое, нужное, лекарство.       — Ближайшая аж в Икебукоро.       Тоджи недовольно, совсем не по-доброму, бросает взгляд на парня. Быстро проходится по нему глазами, сканируя, а после — молча возвращается к своему телефону. Мог бы и поблагодарить. Хотя после увиденного было бы невероятной глупостью предположить подобный исход событий. Гето собирается уходить, так и не дождавшись ответа, как тот резко вскидывает голову и въедается своими чернющими глазами прямо под кожу.       — Слушай, пацан, это у тебя что пластыри от температуры?       Сугуру непонимающе разглядывает маленькую коробку.       — Ну да.       — Ха, вот же старая маразматичка… За сколько продашь?       Как оказалось, Тоджи разбирался во всём. Кроме лекарств от температуры для детей старше трёх лет. Он знал, как прострелить человеку голову, чтобы пуля основательно закоренилась, а вот как заменить обычное жаропонижающее, не имел ни малейшего понятия. Как будто первый раз в жизни сталкивался с температурой, из-за чего впадал в невероятное паническое состояние. На деле Тоджи и правда переживал. А вдруг не то, вдруг не поможет. Тут мало того, что каждая копейка на счету, так ещё и состояние мелкого. Оно, вообще-то, приоритетнее даже.       — Вы за этим приходили?       — Я в два раза больше заплачу, давай только побыстрее. — Прозвучало с угрозой, как будто у Сугуру не пачку лекарства купить пытаются, а всю его жизнь ставят на кон. Ударит?       Однако удара не последовало. Мужчины из солидарности разделили несчастные пластины в справедливой пропорции. Сугуру совершенно бесплатно, по доброте душевной, которая неожиданно поселилась в его сердце, выделил незнакомцу четыре из двенадцати пластырей. До следующего утра должно хватить. Их пути разминулись ровно напротив отправной точки, в которой им довелось встретиться. С мимолётными знакомствами обычно так и происходит. Ты обмениваешься парой фраз с абсолютно неизвестным тебе человеком, не допуская и мысли, что сможешь встретиться с ним вновь.       Забавная штука, жизнь. Она всегда находит способ хитро извернуться, чтобы сделать по-своему. И, если решит, что сойтись двум людям суждено, непременно осуществит задуманное.       В их следующую встречу Тоджи не признаёт Сугуру. Не удивительно. Но Сугуру возмущён, что какие-то два года помешали укрепиться его образу в сознании другого мужчины. Его недовольство, конечно, исключительно шуточное и несерьёзное. Но Фушигуро он действительно помнит. И всё складывается в одну комическую картинку, в очередной раз отражающую запутанность судьбоносных встреч в час ночи.       Оказывается, Тоджи живёт в районе Асакуса. Что прямо — скорее всё же диагонально — противоположно квартире Гето. Их сводит нелепая случайность в лице бедности и нестандартных путей заработка. И угораздило же встретиться в Кудансите — какой-то подозрительно ровной точке на карте, расположенной на той самой соединительной диагонали между их жилищами.       С Сугуру они мало разговаривают. Тоджи сам по себе разговаривать не любил. Так уж получилось, что люди, их жизни, мечты, стремления и особенно мнения мало интересовали Фушигуро.       Собственную фамилию тоже не любил. Она терпко отзывалась на языке, стоило начать её выговаривать. Вызывала внутри множество противоречий. С одной стороны, доставляла ностальгическое, приятное чувство, которое безошибочно отсылало куда-то в рай, не иначе. С другой же — ограничивалась, неровно обрывалась на самом страшном и нежеланном воспоминании мужчины.       Но добровольное лишение свободы, ежедневно отмеченное в графике, — у Сугуру тренировки были намного реже — вынуждает сближаться, хочешь ты того или нет. Тоджи начал узнавать, что люди не одинаково противные. Вернее, это он знал. Степень идиотизма и раздражающего фактора часто варьировалась от человека к человеку. Но почему-то именно в этот период своей жизни, когда ряды пополнились новыми лицами, он стал подмечать нечто иное, противоположное однообразным людским качествам. Сугуру, пусть и преодолел отметку в пятнадцать почти десять лет назад, чем-то больно напоминал своего, родного ребёнка. И, наверное, по этой причине сблизиться с ним оказалось так легко — это Тоджи уже проходил.       Заботы за собой Фушигуро не замечал. А когда наконец опомнился, то испугался. Ему не хотелось привязывать к себе пацана, привязываться самому. Поэтому любые чувства и внимание на корню пресекались, выжигались недовольным взглядом родительских глаз, погребались внутри. И внутри пацана тоже. Его ребёнок подавал первые признаки привязанности ещё в года четыре. Оно вполне логично. Тоджи всё-таки его отец. И приходилось снимать с себя цепкие детские ручонки, отходить, не позволять быть рядом, оставлять одного. Чтобы никому не было больно. Этот факт порой удивлял мужчину, никак не мог устаканиться, осесть в подсознании. Порой вовсе казалось, что всё происходит не с ним. Как будто детская фигура — чей-то подкидыш. За ним обязательно придут его настоящие родители. Те, которые осознают базовые принципы отцовства и материнства. Знают, что такое полная семья. Те, которые тратили хуеву тучу денег на идиотские подготовительные курсы, занимались массажами для беременных, читали тонну книжек о детской психологии и… И какого хуя Тоджи вообще столько об этом знает?       Взрослея, Мегуми любил плеваться своей независимостью. Как только в его распоряжении появлялся хотя бы маленький, сотканный из крупиц, намёк на свободу и самостоятельность, он незамедлительно добавлял его в свой арсенал с аргументами. Чтобы в который раз отстоять своё право на жизнь перед неоспоримым «пока ты живёшь в моём доме, будешь слушаться меня» и дальше по списку.       Он не стеснялся отстаивать своё мнение, свою возможность быть равным в глазах других, более взрослых, старших товарищей. Особенно в глазах своего отца. Хотя переспорить Тоджи было той ещё задачей. Когда он чувствовал, что начинал сдавать позиции, немедленно прекращал спор. Утешая себя мыслью о том, что именно так поступил бы зрелый, здравомыслящий человек, коим он безусловно являлся. Спорить — это для глупых. Он же должен, нет, обязан быть выше. Уступать. Но не от слабоволия или безысходности. А в качестве подарка своему оппоненту, ради немой, негласной победы, которую непременно удастся одержать, стоит забрать себе финальное слово.       В такие моменты Мегуми хотелось ощущать себя победителем. Хотелось, потому что ни черта он себя так не ощущал. Ему казалось, что, что бы он ни сделал, отец всегда найдёт изощрённый способ его переиграть. Отбиться от любой ответственности, отвертеться, испариться, убежать. Так, чтобы никогда не признавать свою неправоту. Или извиняться. С последним всё было совсем плохо.       Мегуми рос в чёткой уверенности, что, пусть годы значительно разделяют представителей семейства Фушигуро, он познал что-то такое, что непременно делает его выше, лучше, умнее. По крайней мере в собственных решениях и выборах. Он бросался своими хорошими оценками, стабильной успеваемостью, всеми своими удачами так, будто на практике они имели какое-то значение. И все его старания были неминуемо обращены в пух и прах одним разборчивым ходом: опытом. Он понимал, что жизненный опыт, которого ему так не достаёт, — это именно то, в чём ему никогда и ни за что не обогнать своего родителя.       Пусть чувствовал себя Мегуми более зрелым, мудрым и правильным, более осознанным, чем отец, он часто терялся там, где приходилось проявить решительность, быстро определить свой следующий шаг. Он рос в неминуемом желании быть идеальным. Оттого привык думать. И думать. И думать. Думать, пока не закончатся все «но». Пока не найдётся тот самый, единственный правильный, ответ. Выверенный и определённый математикой, физикой, любой точной наукой. С тысячей подтверждений и доказательств. Однако правда заключалась в том, что жизнь не принимала отлагательств. Она всегда давала долю, никчёмный кусочек секунды, чтобы принять решение. И чем дольше ты думал, тем больше дверей закрывалось. Пропадали все предоставленные шансы. Возможно, он просто думал слишком много.       Они не осознавали, что зачастую думали об одном и том же. Как будто ментально шли навстречу друг другу, полностью лишённые способности говорить. Замалчивали, боясь показаться уязвимыми. И слабостью им представлялась откровенность.       Иногда старший Фушигуро задумывался: неужели Мегуми передались его гены? Неужели всё самое худшее, что умудрялся отыскать в себе Тоджи, зашито, глубоко внутри спрятано у его ребёнка? Верилось с трудом. Мегуми же совсем не такой. Он полностью противоположен любой грязи, нечисти и бесам, ассоциирующимся с Зенин. Он настоящее благословение в этом мире полном проклятий.       Мегуми понимал больше, чем дети его возраста. Он понимал, что стихотворения в школе задают учить для того, чтобы развивать память, а не потому, что преподу захотелось. Понимал, зачем им физкультура, математика и английский, даже если он в профильном химико-биологическом. Его понимание редко играло ему на руку. Зная всё это, другие дети автоматически казались ему идиотами. Как будто он один просветлённый, не ограниченный этим наивным детским мышлением, существующий вне капризов. С ног до головы начинённый острым чувством справедливости. Оттого так сложно было идти на контакт со сверстниками. И иметь каких-никаких друзей.       Ему часто доводилось ругать себя за, как ему казалось, высокомерие. Поэтому изо дня в день он старался сделаться лучшей версией себя, которая прочно засела в его подсознании. Какая-то идеальная картинка. Точный ориентир. Мегуми мог описать этого несуществующего двойника в мельчайших подробностях, пересчитать его положительные качества на пальцах рук и ног и не найти ни единого изъяна. Как только замечал за собой любое несоответствие — непременно ругался. В большинстве случаев на себя. Ему так отчаянно хотелось совершить невозможное, что он совсем не заметил, как оброс колючками.

***

      — Сегодня буду поздно, так что не жди.       Мегуми оборачивает руки вокруг себя, будто пытается согреться. На самом деле прячется. Скрывается за широкими футболками, за дверными проёмами. И безумно хочет избавиться от этой дурной детской привычки провожать отца до порога. Тоджи просит не ждать, ложиться пораньше. Но знает, что глубокой ночью жёлтый свет в комнате сына потухнет вместе с электронным щелчком входной двери. И так каждый год.       Мегуми давно не ждёт. По крайней мере, в привычном понимании этого слова. Он старается убедиться. Что всё в порядке, что можно перестать волноваться, нервно перебирая в голове выученный школьный материал, чтобы хоть как-то отвлечься. Однако тревожное чувство, застрявшее между рёбер, не отпускает ни на секунду. Их прощание необычайно долгое. Тоджи по несколько раз проверяет собранные вещи под зорким взглядом сына, подозрительно медленно надевает обувь и завязывает шнурки. Как будто не хочет уходить. Мегуми знает, что он не останется. Поэтому не утруждается подработкой, не копит карманные и никогда не покупает подарок. Торт тем более. Заикаться про дни рождения внутри на двоих разделённой семьи не разрешалось. И, пусть Мегуми точно помнил все даты, каждую из восьми цифр, день, месяц и год, Тоджи напрочь об этом забывал. Или делал вид. Как будто собственное рождение претило ему с самого первого дня, и он нарочно выбрасывал из головы всё, что могло ему об этом напомнить.       Мегуми давно не ждёт, что отец, специально игнорирующий свой праздник, останется с ним хотя бы на вечер. Под звонкий бой встретит полночь, разделит новогодний ужин. А не откупится стопкой ровных купюр на «поесть».       Потом пусть уходит по своим делам, ему всё равно.       Ну, должно быть.       Слова так и вертятся на кончике языка, он едва ли сдерживается, чтобы не попросить его остаться. Он просто не имеет права. Да и как поступиться? Выпрашивать Мегуми ненавидел. Ему сразу же делалось неловко, особенно встречаясь с долгой, затянувшейся паузой, которой ему отвечали. На деле Тоджи просто терялся. Все эти нежности, предполагаемые нормальностью внутри отношений родитель-ребёнок, были не для него. И не для Мегуми. Розовые сопли будили внутри лишь самые гадкие, противные чувства. Хотелось поскорее соскрести мерзостное послевкусие приторной заботы, сквозь мелкие трещины не пропустить переживания, не показать, что не всё равно.       Мегуми чувствовал себя сожителем. Они редко задерживались в квартирах, меняя место жительства, словно перчатки. Периодически проскальзывали мимо друг друга, огибая толстые стены, когда случалось встречаться дома, но всегда молча. Их миры существовали будто параллельно, намеренно избегая соприкосновений. Юноша думал, что, если собственная жизнь родителя не интересует, совать свой нос в эти «взрослые» дела он попросту не мог. Отсутствие банальных «Как дела?», «Как в школе?», «Что нового?» окутывало его впечатлением, будто это нечто личное, не для посторонних глаз и ушей, не для Мегуми точно. Поэтому подобные вопросы раздражали. И казались неуместными, лишними, губительными происками чужого любопытства.       Когда Тоджи, не говоря ни слова, тянется к дверной ручке, Мегуми всё-таки переступает черту. Чувствует, что, если сейчас этого не сделает, обязательно будет сожалеть всю оставшуюся жизнь. Откуда берётся это необъяснимое ощущение он не знает, особо не задумывается, но идёт на поводу у инстинктов, крепко обнимая отца за широкие плечи. Тоджи слабо улыбается, сыну этого не показывая. Так, как умеет: кривовато, с некой снисходительностью вперемешку с извинениями. Будто говорит: «Знаю, я всё знаю». Но по привычке выбирается из объятий, таких неожиданных и спонтанных, заставших его врасплох, как и любое детское желание стать ближе. И в следующую секунду скрывается за дверью, не оставляя Мегуми и шанса на важные, нужные слова.       Новый год — праздник семейный. На кухнях люди заняты приготовлением осэти. Если совсем в делах или просто не имеют понятия, как готовить, не брезгуют покупать в ближайших универмагах полуфабрикатные наборы. Те, кто до сих пор придерживается традиций, варят водоросли, укладывают на продолговатые дощечки камабоко, приготовленные из белой рыбы, выставляют пюре из батата с каштанами и украшают стол сладкой чёрной соей. Захламляют пространство сетами суши, сашими, пиалами с соевым соусом, васаби и имбирём. Лепят моти. Замачивают на ночь шлифованный клейкий рис, варят его на пару, толкут в пасту, делая его сладким. Ютятся на кухнях, сталкиваясь плечами, путаясь руками, еле умещаясь всем семейством в квадратных метрах. Без моти Новый год представить трудно. Интересно, Сугуру помогает Мимико или Нанако? Нужны ведь двое: один толчёт — это наверняка Сугуру — второй мешает и смачивает рис.       Съесть моти на Новый год — к удаче. Сатору она пиздец как нужна. Чтобы дозвониться. Или получить ответ на миллиард оставленных сообщений. Но Сугуру слишком занят семьёй. Семьёй, частью которой Сатору, видимо, никогда не стать. Не то, что бы он надеялся. Хотя было бы неплохо. Они вдвоём и девочки. Может, тогда старик отстанет от него с наследником. Сатору вдруг представляет Нанако в роли главы группировки якудза и понимает, что отца наверняка хватит удар. С другой стороны, при таком раскладе он сделает всем одолжение, покинув этот невероятный, сумасшедший, бренный мир, который перевернулся с ног на голову. Если бы он только знал, что Сатору себя не видит ни с кем другим. Вот так вот глупо, по-идиотски вляпался в первого встречного.       Новый год весёлый праздник. Но для Годжо этот день ненужный и безрадостный. Как и последняя, кажется, неделя? Он совсем сбился со счёта времени. Чужая отрада совсем не заразительна. Она непривычно претит, не переносится теперешним подавленным состоянием. И становится как-то безразлично. На последние десять минут уходящего года, на накопившиеся проблемы внутри клана. Все желания сводятся к единственному «хочу»:       «Хочу его увидеть».       Согласно буддистским верованиям, человеческая душа обременена сотней и ещё восьмью пагубными грехами и заботами. И в преддверии первого января уходящее десятиминутье посвящено какому-то там религиозному освобождению. С каждым из ста восьми ударов колокола уходит один из проступков, исчезает земное слабоволие. Как только пробьёт последний, финальный удар — все непременно рванут на улицу, особенно удачливые скопятся у храмов, чтобы встретить этот идиотский Новый год. Хотят поймать первые лучи солнца, провести первую чайную церемонию, загадать свои чёртовы желания. Обрекают Сатору на вселенские страдания, которые не заберёт ни один из семи богов этого долбанного счастья. И чего он только злится? Другие не виноваты. Они совсем не виноваты во влюблённых взглядах друг на друга, в громких, раздражающих возгласах фейерверкам, будто видят их впервые.       Годжо верит: как Новый год встретишь, так его и проведёшь. И перспектива возвращаться в одиночество, из которого он был моментно, секундно вырван Сугуру, его не радовала. Заявиться без спроса? Ну прогонит же. Даже двери не откроет. И будут они с его матерью, усыпанные снежными хлопьями по самое не хочу, вместе вымаливать прощение. Он тянется к бокалу. Останавливается. Передумывает и тянется вновь. Осекается, не давая себе напиться — рядом никого, кто смог бы докинуть его пьяную тушу до такси.       Кенто дёргать не хотелось. Он едва ли обрёл что-то своё, что не связывало его с Сатору. И в мысли лезут теперь смешные и нелепые попытки сравняться с Сёко в неравной битве за сердце Сугуру. Годжо возвращается в лето, в чудесное, незабываемое лето, которое он провёл бок о бок с Гето. Припоминает, как щёки краснели, стоило с ним заговорить, как цеплял себе арбузные семечки на лицо, как, захваченный переживаниями, трясся, пока Сугуру отгребал на ринге. И сейчас это кажется таким далёким, будто прошло не полгода, а целая вечность. Будто бы и не с ним это было. С какой-то его другой версией, более разумной и честной, более удачливой. С его счастливым клоном, невезения которого он верно забирает на себя в этом измерении, в этой временной линии, альтернативном жизненном сюжете.       Сука, да пошло оно. От обрывков воспоминаний, заполоняющих сознание, аж слёзы на глаза наворачиваются. И от обиды тоже. Сатору прячется в сгибе своего локтя, обессиленно опускаясь лицом на барную стойку. Похуй, похуй, похуй. Нужно вбить себе это в голову. Иначе не выдержит и пустит остатки гордости коту под хвост. Ему с головой хватает намеренного игнорирования, абонента, который временно недоступен. И для роботизированного женского голоса понятие времени, видимо, совсем другое, раз она заведённо повторяет одно и тоже в тысячный раз. Временно — это навсегда? Такой расклад Сатору не устраивал.       В конце концов, не попробуешь — не узнаешь. Так думается Годжо, пока он расплачивается с барменом, несколько раз поглядывая на электронный циферблат. Одиннадцать двадцать семь. Как раз успеет забежать в магазин, прикупить что-то, что всем своим видом кричит «Прости меня, я идиот». Неожиданно идея вытоптать это на снегу перед домом не кажется такой плохой. Подарки и «подачки» Сугуру видеть не стоит. Может для девочек? Всё-таки Новый год. Да, хотя бы сладкое. А что?       Бля, как же сложно. Сатору, если честно, пиздец как устал. Сначала пробовал занять себя работой, но это вышло ему боком и диким недосыпом. После перешёл к более традиционным методам и двое суток беспробудно пил. В совокупности стресс, отсутствие нормального сна и похмелье вылилось в жёсткий галлюциногенный трип, из которого вытаскивал его, естественно, Кенто. Предательство собственного организма бесило, но ничего не поделаешь — теперь приходилось на трезвую голову мириться с последствиями неверных выборов.       На парковке пусто. В праздничный вечер пользоваться автомобилем подобно сто девятому прегрешению, от которого не избавит даже буддистский колокол. Редко проносятся таксисты, в спешке стараясь доставить людей по домам, к друзьям или родственникам. Сатору окоченелыми пальцами пытается попасть по экрану мобильного, просматривая на карте ближайший супермаркет в районе Сугуру. Проскальзывают мимо парочки, большие группы подростков, таких весёлых и шумных, что ехать не так уж и страшно. Они всё-таки заряжают своим воодушевлением неудавшегося героя-любовника, предавая смелости, сил пойти до конца. Даже, если прогонит, хуже не будет. Куда уже?       Пиджак и рубашка на морозе не спасают. Как будто делают только хуже. Плотный хлопок леденеет и колется, свежестью касаясь тёплого тела. Снежинки ложатся разноцветными мокрыми пятнами на телефон. И неожиданно хочется словить момент. Задрать голову, дать снегу приземлиться на ресницы, на щёки, пронырливо оказаться в самых неприятных местах. Широко открыть рот, чтобы поймать парочку зимних лепестков.       — Ничего личного, пацан.       Бок пронзает лёгкое ощущение. Словно местная шпана устроила снежную битву, и в тебя нечаянно попали снежком. Но снежком, слепленным на славу: сформированным в точную сферу, так старательно сделанным, что долгое приготовление к неожиданной атаке смастерило его неуязвимой ледяной глыбой, куском непробиваемого камня, врезающимся в тело. И всё бы ничего, если бы эфемерный снежок не оказался вполне себе реальной пулей, выстрел которой был предусмотрительно приглушён пистолетной насадкой.       У Сатору шок. Он понимает это, потому что совсем не чувствует боли, застыв и крепко сжав телефон в руках. Запоздало осознаёт, что следующая полетит в затылок, если срочно что-то не предпринять. Собственная беретта оказывается в руках медленнее, чем ему хотелось бы. Или может дело в восприятии? Когда ранят — Сатору знает не понаслышке — состояние становится предобморочным. И тело не ощущается своим. Прямо пропорционально уходящим секундам растёт и досадное, жгучее ощущение. Оно сравнимо с горящей болью, сверлящей место ранения, будто бы тело проткнули раскалённым прутом.       Сатору мгновенно прижимается рукой к боку, зажимая чёртову дырку, и отскакивает от незнакомца, фигуру которого слабо различает в приглушённости тёмной уличной подворотни. Он рассматривает его в общих чертах, проводя глазами по контуру широких плеч, приглаженной причёски и строгого внешнего официоза.       — Я тебя знаю? — Мужчины нацеливаются друг на друга. Пистолет незнакомца всё ещё утыкается куда-то в район сердца. И любой выстрел вполне может стать для Сатору последним.       — Не стоит. Я не тот человек, которого стоит запоминать. — Его оглядывают, нет, точно всматриваются туда, куда должна была попасть пуля. Становится не по себе от пристального взгляда, роя вопросов, заполонивших голову. Таких глупых, ненужных и абсолютно отвлекающих от самого главного: как выбраться из всего этого дерьма живым? — А я ведь пытался закончить всё одним выстрелом. Ржавею. — С напускным сожалением произносит мужчина, убедившись, что противник в состоянии двигаться.       В нём сложно признать человека, которого ему довелось видеть всего несколько раз в жизни. Фушигуро Тоджи — участник подпольных соревнований, что не проиграл ни одного боя. Он держится так уверенно, что Сатору начинает сомневаться, сможет ли добраться до дома. И сомнение порождает тревогу. Ту, от которой трясутся руки, подкашиваются колени и стоять труднее с каждым мгновением. Нужно прицелиться. Так, чтобы точно в грудь, в солнечное сплетение.       Крайне неудачное расположение надвигающейся битвы даёт Сатору надежду. Что кто-то услышит, заметит, вовремя придёт на помощь. Что глухие выстрелы не перепутают с салютами, вздрагивая от неожиданного испуга. Этот урод продумал всё до последней мелочи. Перед Годжо абсолютно точно профессионал. Человек, делающий свою работу быстро, чётко и аккуратно. Он союзник холодных расчётов, логики и искусного планирования. Наверняка умеет действовать в неоднозначных ситуациях, непредсказуемостью своей портящих все основные и запасные планы. Схватит, в мгновение ока придумает новый, если станет совсем плохо. И чрезвычайно важно ответить тем же, чтобы не упустить возможность забежать в магазин за сладким для Мимико и Нанако.       Сатору не мог знать наверняка, что первая фамилия его оппонента более говорящая. Она смогла бы ответить на бесконечный вопрос о причине происходящего. Разрешить дилеммы и прекратить страдания, вызываемые неизвестными в действующем уравнении. И если Годжо не знал о Тоджи ровным счётом ничего, то старший мужчина прекрасно понимал, с кем имеет дело. Он упивался своим преимуществом, оттого держался так непоколебимо и стойко, пока старался дробить чужие кости, задеть, порвать мягкие телесные ткани, выпустить прозорливому пацану побольше крови. Тот чудесным образом оставался цел и невредим, за исключением самой первой раны, которой Тоджи удалось его отметить только благодаря элементу неожиданности.       Сатору, скрывшись за бесхозным автомобильным крылом, пробить которое пулей не составит труда, выигрывает доли секунды, ничтожные мгновения на «подумать». Но бок начинает трещать безбожно, и все мысли сходятся лишь на этой раздирающей, ноющей боли. Он точно попал в мужчину два раза, это было заметно по пулевым отверстиям на его потрёпанной одежде, но тот продолжал шагать твёрдыми, увесистыми шагами, отдающими скрипучим хрустом по снегу. Значит, бронежилет. Торс надёжно защищён кевларом, но исключена чрезмерная манёвренность — будет бить продуманно и осторожно. Небольшое преимущество его не радует, ведь остаётся слишком много допущений. Ближний бой не подходит — высока вероятность проиграть физической силе, натренированной стали мышц и навыкам. С другой стороны, бить Тоджи будет предсказуемо. Отложились в памяти все трюки, которые он проделывал со своими противниками на ринге. Слышно, совсем ощутимо каким-то внутренним интуитивным чувством, как Фушигуро подобрался близко, остановившись по ту сторону машины.       Замолк — значит перезаряжается. После нескольких промахов и почти что бесцельного обстрела, скорее от досады и раздражения, чем за надобностью, ему потребуется меньше минуты, чтобы достать дополнительный патронный магазин предположительно из нагрудного кармана строгого пальто, явно сковывающего его действия. Тоджи действительно помещает тыльную сторону магазина напротив аналогичной стороны внутри пистолета и ударяет по нему снизу до нужного щелчка. Затягивающаяся битва его нервирует. Он, будучи стопроцентно уверенным в своей победе, думает о том, что нужно будет замести следы, дать взятку за подчищенные записи с ближайших камер наблюдения, скрыться в комнате отеля на окраине, чтобы смыть с себя всю грязь и кровь, хорошенько отмокнуть под горячем душем, согреться в конце концов. И вернуться к Мегуми. Деньги получит завтра.       Сатору притаился, внимательно вслушивается в знакомые и понятные звуки, исходящие уже слева. Положил ладонь на затвор, потянул его назад, в сторону груди. Отпускает затвор, отчего тот с силой двигается вперёд, перенося патрон на положенное ему место. Готовится стрелять.       Игра, в которую они играют, будет стоить кому-то жизни. И Тоджи не собирается отпустить его живым. Хочется верить, что, раз уж пережил бесчисленное множество покушений, то в этот раз обязательно должно повезти. Боже, пожалуйста, хотя бы в этом.       Но, если всё же он растерял удачу, упустил в её глазах авторитет и заставил повернуться к себе спиной, пусть так. Смерть не пугала Сатору. Она должна была настигнуть всех и каждого рано или поздно. Омыть ладони, отчистить их от кровавых разводов, от въевшегося трупного запаха. И позволить начать с чистого листа.       «Значит, не показалось».       Когда внезапно, с другой стороны, плечо пронзает пуля и медленно валит на землю, Тоджи понимает, что все слухи об успехах младшего Годжо не пустой звук. И то тревожное чувство, трепещущееся в груди, пока он проворачивал свой показушный трюк, перепрыгивая капот, чтобы вновь обескуражить противника и застать того врасплох, было не безосновательным. Фушигуро уверен: всё сработает. У него против двадцатисемилетнего сопляка — годы опыта. Он выигрывает насмотренностью и бесчисленным количеством боёв, проведённых внутри октагона, на дерьмовых, грязных улицах, на крышах домов, покушаясь на чужую жизнь.       В традициях, которые так старательно отрицал Годжо, но которым неминуемо был обучен отцовской жестокостью, противоречиво сталкивалось и хорошее, и плохое. Плохое заключалось в том, что боевая однотипность и отличительные черты, доступные членам конкретной общины, могут просочиться в массы, открыться не тем людям. Заставить растерять все козыри, которые выверяли эмпирическим путём твои предки — это, конечно, утрировано. И знания, передающиеся из поколения в поколение, окажутся ненужными, непригодными. Хорошее состояло из изобретательности. Неизвестной, секретной изворотливости, что невольно перенял Сатору у своего родителя.       Хитрый пацан ему попался, однако. Его криворукость, как по незнанию показалось Тоджи, очутилась всего лишь этапом. Наспех спланированной частью чего-то большего. И тотчас захотелось оспорить, доказать, что не такой уж он и великий, этот Годжо Сатору. Доказать этим ебланам из Зенин, что Тоджи тоже чего-то стоит. И обязательно заставить их пожалеть, что когда-то выставили его за дверь. Хотя нет, это же он ушёл. По своей воле, добровольно, никак иначе. Это было точно его решение. Самое первое самостоятельное решение, не подвластное родительским указам. Сбоит самообман. И самовнушение теряет силу. В конце концов, они все будто обиженные дети, продолжающие жить своими печалями и страхами.       Тоджи начал осознавать, почему символ Годжо именно змей. И к чёрту этот бред про циклы, жизнь, смерть и другую чепуху. Тут не про это. Тут про склизкую кожу, про тысячи слоёв, которые они меняют на протяжении своего бесконечного существования. Про ложь, обман и предательство. Они первые не потому, что сильнее. Их победа одерживается изменой и бесчестием. Как эти самые ядовитые пули, которые использует пацан. Токсин ощутимо проникает под кожу, сквозь глубокие ткани, вливается в кровь и убийственно разносится по организму. Не пошевелиться.       — Последние слова, ублюдок? — Светловолосый мужчина близко приближается к чужаку, озлобленно рыча, выплёвывая слова прямо ему в лицо. Он цепляет его обессиленную голову, вплетая пальцы в растрёпанные волосы, и тянет на себя.       — Неа. — Окровавленная улыбка сверкает, растекаясь багряным по белым зубам. Тоджи остаётся собой до самого конца, не позволяя противнику насладиться победой. Как будто её и не существует вовсе. Как будто тебе сделали одолжение, приняв на себя удар и погибнув от твоей руки. Как будто нет тут никакой твоей заслуги. — Через два или три года моего сына продадут клану Зенин. Делай что хочешь.       И Сатору стреляет. Ровно между глаз. Он выпускает последние патроны из чистого, животного страха. Боится, что не добьёт.       Жизнь покинула мужское тело ещё с первым точным ранением. Она отразилась на лице безразличным умиротворением, но по голосу, этой фривольной, напускной интонации, становилось понятно: Фушигуро Тоджи был всего лишь человеком. Он бился отважным зверем, казался непобедимым и вселял ужас в своих противников. Был многим Смертью. Вырубал немало жизней своей невидимой косой. Глубоко отпечатывался в неподвижной зеркальности мёртвых глаз тех, кому не повезло оказаться заказным досье на его столе. Пятизначной долларовой суммой на его банковском счёту. И существование других людей не значило для него ровно ничего. Обнулялось неважностью и верой в то, что они не несут в себе сакральной ценности. Хотя о высоком Тоджи навряд ли задумывался.       Свои последние слова он оставил в подарок Годжо легко. Однако невозможно было упустить безысходность, безвыходность его положения, раз такое важное и значимое, почти что тайное, он доверил первому встречному. Пять букв завершили в голове Годжо Сатору тот самый пазл, который никак не состыковывался, не вставал чёткой картинкой в его голове с самого начала. Теперешняя связь Фушигуро и Зенин казалась ему элементарной и понятной. Но сложенные два и два ужасали своей правильностью.       Это бесконечный цикл смертей, который Сатору когда-то поклялся разрушить. Заложник традиций, устоев и бессмысленных дворовых разборок. Всё мирское существование казалось пустым и ошибочным, стоило в полной мере осознать, что, кого бы он ни впустил в свою жизнь, они вмиг оказывались в опасности. Сегодня на его месте мог быть Сугуру. И если бы он стал разменной монетой в чужой войне, в борьбе за власть, во имя мести за старые обиды, Сатору наверняка бы пожертвовал всем. Уничтожил бы целый мир, сжёг его дотла, взорвал бы, голыми руками разорвал на мелкие, не подлежащие восстановлению кусочки, если бы кто-либо посмел посягать на то, что принадлежит ему. То, что ему дорого.       Выходит, их различия с Тоджи не были велики. Они сводились к одному, понятному и известному — любви. Просьба, невысказанная надежда, которая промелькнула в чужих глазах перед смертью, стала для Сатору ориентиром. Он наконец-то понял, что нужно сделать, чтобы выполнить обещание, старое как мир. Ему не взвалить на себя ответственность за чужие жизни, не пронести всех и каждого на собственных плечах, не выкорчевать паразитов, жадных до крови червей, плотно засевших в головах японских боссов. Не в одиночку. Поэтому он решает, что будет спасать до тех пор, пока не закончатся силы, пока сердце не перестанет бешено биться. И сумасшедший забег во имя новой эпохи, которую он собственноручно построит и возглавит иным, исключительно правильным поколением, не прекратится, пока продолжают своё пагубное существование человеческие ничтожества, гоняющиеся за головами.       Он слишком зрел, чтобы считать, что можно покончить с преступностью раз и навсегда. А если что-то нельзя уничтожить, его всегда можно изменить. Настроить, отладить под действительность.       Он видит свет в юности, что так сильно подавляется старшим поколением. Её давят, топчут ногами — она прорывается новыми ростками. Её сильно душат руками, закрывают рот, не позволяя дышать, — она делает полный вдох носом, внаглую отбиваясь от наскучившей консервативности. Перемены не всегда к лучшему. Но без них невозможно. И силён тот, кто эти изменения принимает, смело делает шаг в неизвестность, развиваясь. А не тот, кто крепко держится за увядающее, засохшее прошлое, которое по ошибке считает настоящим.       В Токио пробки на восемь баллов. Поджигаются шнуры. Огонь доходит до вышибного снаряда, равномерно утрамбованного, чтобы исключить появление свободного пространства между элементами фейерверка. Оглушительным свистом взлетает вверх разноцветье, выскользнувшее из полусферы. Сатору кое-как забирается в такси, сразу достаёт из внутреннего нагрудного кармана пару крупных купюр — явно больше, чем потребуется, чтобы оплатить поездку из центра до Ёги Уэхара. Таким образом он старается откупиться от лишних вопросов и извиниться в привычной себе манере за запачканные кровью тканевые сидения. Нужно вызвать кого-нибудь, чтобы забрали тело. И ответить водителю, чей голос теряется в дезориентирующих новогодних выстрелах, собственных мыслях и острой нужде как можно быстрее оказаться на месте.       — Ояматё 46-20.       Сидеть прямо трудно. Годжо растекается по заднему сидению, неудобно распихивая свои длинные конечности по возможности. И старается сфокусироваться на чём-то одном в заоконной инсталляции. На глаза попадаются ровные ряды кустарников, неработающие государственные учреждения, главные столичные парки, и весь центр оказывается, как на ладони. Вот только привычные прямоугольные формы расплываются перед глазами. Кажется, только теперь до него доходит, что он ранен. Мозг неспеша переваривает эту информацию, полученную в основном благодаря алому пятну, расползающемуся по белой рубашке. Приходится крепко держаться за всё, что попадается под руку, чтобы остаться в сознании. Сатору ловит на себе частый обеспокоенный взгляд водителя, мешающийся с молчаливым страхом, сквозь зеркало заднего вида.       — И, пожалуйста, побыстрее.       Вымученная улыбка и сильно прижатая к боку ладонь, пальцы которой безбожно испачканы в крови, действует на мужчину за рулём сильнее, чем накинутые сверху деньги. Сатору чувствует, что не провалиться в бессознательность ему позволяет одна-единственная мысль — нужно продержаться хотя бы до приезда в квартиру. Допустим, Тоджи был не один, тогда возвращаться к себе опасно. Он не знал наверняка, сможет ли Сугуру его принять. С тех пор, как он был твёрдо выпровожен за порог, все девяносто два сообщения от контакта «Не поднимать» не были даже прочитаны, не то, что получили ответ. Сатору превратил их переписку в личный дневник, сообщая о своих сожалениях, страхах и, кажется, оправдываясь ровно девяносто раз.       То, что апартаменты находятся не на первом этаже, сейчас казалось самой злой шуткой. Если он переживёт подъём двух лестничных пролётов, то наверняка своими мучениями отработает карму за все прошлые жизни. Под конец первого Сатору убеждён: он истребил несколько наций, чтобы заслужить такие издевательства.       Он то ли стучится, то ли отбивает похоронный марш. Монотонно бьёт кулаком в дверь. Похуй, если разбудит всех вокруг. Если Сугуру откроет дверь и впустит его внутрь, то Сатору лично пойдёт извиняться перед всем жилым комплексом. Пока ждёт, опираясь лбом на входную дверь, глазами бегает по окружающей его действительности. Они и правда готовились. По бокам кадомацу — традиционное японское украшение, которое обычно размещается перед входом в дом или квартиру. Кадомацу — это и приглашение, и молитва, и символ. Это составленные из бамбуковых стволов, сосновых веток и сливовых элементов композиции, в дополнение которым с левой стороны вплетены белые хризантемы, три маленьких веера красного цвета и для симметрии ярко-алые вкрапления рябины. С правой же — более скромный вариант. Низкие части бамбука по-прежнему размещены по центру, обвязаны соломенной бечёвкой. Он тоже содержит мелкие красные ягоды и всего лишь один маленький веер. В обоих случаях прикреплены небольшие записки, которые гласят «Просим любить и жаловать в наступающем году» и «Чтобы и наступивший год стал тоже удачным!». Сатору смеётся с нелепости всей ситуации: колокола, фейерверки, полночь, Годжо заляпывает своей кровью Сугуру порог. Вот это праздничное настроение.       Этим вечером никто так и не решился спросить, где Сатору, будет ли он и стоит ли его ждать. Почему больше не заходит? Нанако кипит в недовольстве и по горло сыта дежурными «Всё хорошо». Но сохраняет самообладание благодаря Мимико, одёргивающей её каждый раз, когда она готова вспылить. Ощутимая грусть Сугуру передаётся девочкам волнением. Из-за него не удаётся сфокусироваться на делах, экстренной подготовке подарков. И хочется оставить все невзгоды позади, в прошлом году. С Сугуру так не получится. От частых ударов в деревяную дверь заметно уставшие, отъевшиеся собственноручно приготовленным угощением, девочки и их непутёвый опекун вмиг оживляются. И впопыхах прибираются на столе, чтобы не демонстрировать ожидаемому курьеру беспорядок, который вполне могли позволить себе устроить за закрытыми дверями.       В дверном проёме Сатору. Весь в крови, прижимает руку к боку, и принуждённо, натянуто улыбается:       — Сюрприз!       Ему сложно стоять на ногах — Сугуру это видит. Свободной ладонью опирается о дверной косяк и с усмешкой спрашивает:       — Впустишь?       Сугуру тут же подхватывает его за талию, выходя из оцепенения. Цепляет противоположную от больной стороны руку за шею, ловко перебрасывая её через себя. Его глаза суматошно скачут по комнате, раз за разом натыкаясь на две девичьи фигуры в центре. Сильно пугает девочек яростным, неистовым воплем:       — Идите в комнату!       Они не решаются сдвинуться с места. Нанако сразу же лезет с лишними вопросами и отказывается уходить. Сатору прикрывает пиджаком рану, стараясь не травмировать детей. Так, как может — кровь повсюду.       — Я сказал в комнату! Быстро! — Ревёт Сугуру. За грубость извинится позже.       Мимико тянет Нанако за рукав, та, как будто назло, отпихивает от себя руки сестры:       — Я никуда не пойду, пока ты не объяснишь, что случилось!       — Нанако, пожалуйста, давай уйдём. — Взмаливается сестра, до жути боится нарастающего конфликта. Такого Сугуру они не видели и навряд ли хотели бы увидеть вновь.       Когда ей всё-таки удаётся утащить Нанако за дверь, Сугуру осторожно усаживает Сатору на светлый диван. Ну и хуй с ним, с этим диваном. Он мгновенно мажется, пачкается в чужой крови. И становится совсем не до глупых обид. Сатору почти не двигается, нет сил. Хочется на него наорать. Зачем поехал сюда, а не в больницу? Почему не позвонил доктору? Что вообще случилось? Тысяча вопросов волнует Сугуру, пока он с трясущимися руками, совсем затуманенными мыслями, открывает и закрывает все шкафчики, беспорядочно перебирает их содержимое, пытается вспомнить, где у них аптечка.       — В правом отсеке в ванной, рядом с зеркалом. — Пытается разрядить обстановку Сатору, но говорить стоит ему неимоверных усилий. И тогда до Сугуру доходит. Сёко. Нужно позвонить Сёко.       — Лежи. — Он стремительно приближается к больному, — кажется, на голову — и взгляд его такой строгий, пугающе ледяной. Сугуру пригрозил ему указательным пальцем, как обычно поступают родители с непослушными, нашкодившими детьми: — И не смей умирать.       Сатору смеётся, хрипит скорее, но, так или иначе, Сугуру ничего смешного не видит. Он выходит за дверь, на общий балкон. И каждый гудок кажется ему невероятно долгим. Первый тянется вечность, не так как обычно. Второй ещё хуже. Иери не отвечает и на третий. Сугуру сильнее сжимает в руке телефон до характерного хруста и борется с желанием выкинуть его подальше. Всё равно никто не отвечает.       — Что случилось? — Сёко знает, что поздними вечерами Сугуру старается её не беспокоить. Поэтому сразу предполагает самое худшее.       — Сёко, пожалуйста, приезжай. Тут Сатору, он сильно ранен в живот. — Пока Сугуру пытается сформировать предложения, сказать всё самое важное, чтобы полностью обрисовать картину, Иери, глубоко напуганная его разбитым, измученным голосом, уже надевает пальто, прихватив медицинский чемоданчик, и выходит из дома.       Сугуру не спешит возвращаться внутрь. Ему тяжело смотреть на Сатору в силу своей обиды. Но больше этого его пугает значительное ранение, которое не сулит ему ничего хорошего. Он устало опирается локтями на железную перегородку, отделяющую его от ночной наружности. И прячет лицо, утыкаясь лбом в собственные ладони. Между ними слишком много недосказанностей, слишком много нерешённых вопросов. Но обсуждать их сейчас кажется неправильным и неуместным.       Нужно срочно успокоиться, чтобы не вымещать всю злость на Сатору. Сигаретная пачка, как назло, пуста. Сугуру не сдерживается, озлобленно теснит её в руках и выкидывает прямо вниз, на улицу. Знает: потом обязательно влетит от небезразличных жильцов. Но толика здравого смысла с опозданием возвращается, поэтому приходится спуститься в самый низ, подобрать пустую пачку и как положено выкинуть её в мусорный контейнер. Идти назад всё равно не хочется. И Сугуру пользуется любой лазейкой, чтобы этого не делать.       Рассматривает далёкие отблески салютов, подходящих к своему завершению. Вслушивается в пьяные, радостные возгласы, шествующие по улицам в след за человеческими фигурами. Мороз пробирается под широкие короткие рукава футболки. Гето ёжится от неприятных ощущений, однако позволяет себе остаться на балконе. Руки подрагивают, замёрзшие от низкой температуры и противоречиво разгорячённые адреналиновым всплеском организма.       Живой. Подбитый сбоку, но живой. И во что он только вляпался, остаётся лишь гадать. Когда Сугуру всё-таки открывает двери, Сатору стоит, здоровой рукой опираясь на кухонную столешницу.       — Ты чего встал?       — Тебя долго не было. Я заволновался.       — Лучше бы о себе волновался.       Сатору сразу же понимает: Сугуру всё ещё обижен. Он хочет сделать что угодно, чтобы вновь заглянуть ему в глаза. Но тот прячется, закрывается от него, занимаясь будничными делами. Берётся за немытую посуду, которую, умаявшись, оставил на завтра, но, захваченный собственными безрадостными мыслями, выдаёт нервозность тем, что мылит одну и ту же тарелку уже третью минуту. То, что Сатору стоит неподалёку, в страхе сдвинуться с места, желая подойти ближе, подобраться, как раньше, но не решается это сделать, его только раздражает. Гето вообще много чего бесит в Годжо, как оказалось.       Его наглость, абсолютная уверенность во вседозволенности, то, что он не считается с чужими желаниями, игнорирует просьбы и даже на смертном одре выглядит чертовски привлекательно. Хотя ощущаемое сердцем чувство выше банальной красоты и внешних характеристик. Он выглядит таким родным, что хочется обругать с ног до головы, наорать за беспечность, оставленную дома голову и безответственность, наплевательское отношение к собственной жизни, а после немедленно прижать к себе, нарочно стиснув раненный бок, чтобы было не повадно заставлять Сугуру переживать.       Немного, совсем чуть-чуть, успокаивает взгляд на стоящего на двух ногах Годжо. Это даётся ему не без усилий, и актёрское мастерство сбоит поддергивающейся улыбкой, которую он пытается выгравировать на лице. Только не понятно для кого: для себя или для Гето.       И, чёрт, Сугуру никогда не сможет на него обижаться. Он же совсем дурной. Как можно на слабоумного держать зло? Приходится бросить идею с мытьём посуды в половину первого и вновь собственными силами усадить пострадавшего на диван. Сугуру опускается на пол, опираясь предплечьями на края мебели. Глаза у Сатору закрываются. Гето борется, изо всех сил старается сдержать заботливый, любящий порыв. И позорно проигрывает в этом поединке. Сжимает руку Сатору, прижимаясь к ней губами.       Сатору победно улыбается, заставляя Сугуру моментально пожалеть о содеянном. Умеет же портить момент. До прощения ему ещё далеко, но он готов стараться, выиграть даже у Смерти, чтобы выпросить, вымолить такое нужное помилование.       — Прости меня. — Вот же урод, воспользовался моментом. Сугуру ломается исключительно ради приличия, стараясь сохранить остатки гордости. Хотя зачем? Кому оно сейчас нужно?       — Не подлизывайся. — Бурчит он в ответ, мягко убирая отросшую чёлку Сатору со влажного, горячего лба. Его лицо совсем осунулось, покрылось мелкими проблесками недельной щетины. И лишь сейчас, когда ничего не осталось, кроме томного ожидания, становятся заметными все изъяны, невыгодно подчёркнутые приглушённым светом. Почему-то от этого вида слёзы наворачиваются на глаза. Мужчина сопливо скрывается в своих ладонях, растирая лицо, будто от усталости. На деле размазывает скопившуюся влагу.       — Ну ты чего? — По-доброму усмехается Сатору, протягивая выпущенную ладонь в попытке дотронуться и успокоить. Однако не преуспевает, останавливаемый жгучей болью в боку. — Сугуру?       — Отстань. — «Я волновался». — Ненавижу тебя. — «И скучал».       — А я тебя люблю. — Довольно шепчет Годжо, ведь теперь он знает наверняка, что его простили.       Иери прибегает, как только может. Нанами оставляет машину, даже не паркуясь должным образом, и появляется в дверном проёме следом. Женщина совершает все необходимые приготовления: тщательно промывает руки, надевает, предварительно обезопасив, перчатки, дезинфицирует края раны, накладывает стерильную салфетку, использует аппарат внутривенной инъекции для кровезамещающего раствора. Посылает всё свое спокойствие к чёрту, выкрикивая о том, что Сугуру идиот и сам вполне мог всё это сделать, а не сидеть, сложа руки. Он даже не спорит. Мог. Идиот. Но так страшно было от мысли, что что-то пойдёт не так, что запутается в последовательности действий, сделает хуже или ошибётся, что он так и не решился. На фоне непрекращающихся криков сохраняет удивительное самообладание, договариваясь с кем-то по телефону об экстренной транспортации особо важного пациента, Кенто. Шум и гам, наполняющий квартиру, медленно погружает Сатору в бессознательность. Как будто наконец-то можно выдохнуть и расслабиться, ведь знаешь — есть те, кто обязательно о тебе позаботится.