нирвана

      — Уже восемь. Тебе пора. — Произносит Сатору, заинтересованный больничными сладостями в виде тарелки с фруктовой нарезкой, десертной тарелки с тирамису, двух ровных прямоугольников пирожных, украшенных пикообразными разводами из белого шоколада, больше, чем разговором. Он смазливо улыбается медсестре, а та с радостью обхаживает его, не стесняясь посторонних.       Кенто располагается в одном из кресел, выставленных перед постелью пациента. Его руки красноречиво скрещены на груди, нога закинута на ногу, а та, что касается пола, нервно постукивает. Глазами он прожигает спину бесстыжей работницы. Совсем молодая девушка, с виду чуть больше двадцати, кошкой выгибается поперёк Сатору, который лежит на кровати, и лишает его возможности рассматривать поданные прелести, поправляя одеяло. Чужой непрофессионализм лишь раззадоривает Годжо, который теперь взглядом упирается в выразительные очертания женской груди. Нанами игнорирует то, как настоятельно выпроваживают его за дверь. Сатору он не доверяет. Тот, чересчур отчаянный и безрассудный, в подобном своём состоянии был вполне способен натворить дел, за которые потом непременно стало бы стыдно.       — Нам нужно поговорить. Это срочно. — Кенто намеренно выделяет последнюю фразу, убеждённый, что даже самое беспросветно глупое существо поймёт жирный намёк и скроется за пределами палаты.       Личная жизнь Годжо Сатору его не должна была волновать. Не должна, но волновала. И мужчина не смел отказывать себе в удовольствии сунуть в неё свой ровный нос.       — Мы разговариваем уже три часа. Я устал. — Отнекивается Годжо.       В какой-то момент Кенто начинает казаться, что он принимает участие в незримом соревновании за внимание Сатору. Девушка, бестактно вклиниваясь в чужой разговор, интересуется, не отрегулировать ли температуру внутри комнаты. Старший мужчина, с аппетитом засовывая десертную ложку с тирамису в рот, вновь расцветает и активно принимается объяснять на языке жестов, что сотрудница может не утруждаться. На этом, казалось бы, всё. Задание выполнено, одеяло поправлено, стояк обеспечен. Можно со спокойной душой удаляться. Однако девица, видимо, придерживается совсем другого мнения, принимаясь загромождать собой пространство. Она занимается такой чепухой и, наверняка уверенная в собственной победе, вызывает внутри Кенто заметное раздражение. Складывается впечатление, что Сатору с ней заодно. Подговорил её, чтобы окончательно вывела Кенто из себя, незаметно с ней объединился, чтобы убежать от неприятного разговора.       — Оставьте нас одних. — Не выдерживает Нанами. Медсестра обиженно косится на Сатору. Надеется, что тот попросит её остаться. Но ему, ожидаемо, важнее десерты. Она оставляет в покое комнатные шторы, которыми усердно занималась последнюю минуту, и, кланяясь, удаляется. Наконец-то.       Кенто берётся за голову, совершенно уставший после продолжительного рабочего дня, час которого он у себя украл, чтобы появиться в этой палате. Мужчина выжидающе смотрит на собеседника, полагая, что у того хватит совести заговорить первым, однако, так и не встретив ответной заинтересованности, вновь обращается к нему:       — Сугуру или Мегуми? С кого начнём?       Сатору гневно бросает ложечку на блюдце. Она звеняще бьётся о материал, но должного эффекта не взимает. Выражение лица Нанами остаётся спокойным и собранным.       — Достал! Зачем ты лезешь в чужие дела?       — В том-то и дело, Сатору, ты мне не чужой человек.       — Зато ты мне чужой! Хватит меня лечить. Сам как-нибудь разберусь.       — Я пытаюсь тебе объяснить, что нельзя творить всё, что вздумается! — Следует глухой удар кулака по деревянной поверхности кофейного столика. Кенто сжимает губы в тонкую линию и вскакивает на ноги, угрожающе возвышаясь над сидящим Сатору. Однако Годжо его нетипичная несдержанность ничуть не пугает. Он бесстрашно таращится своими светлыми глазами в ответ.       — Позвоню Мэй Мэй, она что-нибудь придумает! — Шипит Сатору.       — Получить опеку над подростком за два дня тебе даже Мэй Мэй не поможет. Или ты думал, что это так просто? Один звонок, и у тебя на руках и согласие судьи, и все необходимые документы. Ты вообще знаешь, что без согласия самого Мегуми тебе никакая опека не светит?!       — А ты думаешь, ему очень хочется жить на улице? — Годжо открыто смеётся. Естественно, он не рассчитывал, что процесс оформления опеки, даже с его связями, уложится в пару дней или неделю. Ему ведь не пять. Хотя, кажется, с той манерой, с которой Нанами разжёвывает ему информацию и объясняет понятные всем истины, так думает только он.       — Да с тобой даже взрослым людям не ужиться! Вот и Сугуру тебя не выдержал. — С надрывом выдаёт Кенто. Когда до него доходит смысл сказанных слов, он уже собирается извиниться, но Сатору не позволяет, забирая право голоса:       — Ну и пиздуй тогда отсюда! Уёбывайте все! Я не просил со мной нянчиться.       Что-то в Сатору настолько статично и привычно, что на секунду Нанами унимается и близится к тому, чтобы оставить спор. Его глаза слезятся так же, как в детстве. Повысь на него немного голос, он совершенно не справляется со своими эмоциями и начинает плакать. Кенто сдаётся, что они вновь подростки. Орут друг на друга, бросаясь обидными словами. Так, чтобы обязательно задеть за живое, надавить на самое больное. В конце концов, они лучше всех знают слабости человека напротив. Нагло пользуются этим знанием при любом удобном случае.       У Сатору внутри такая сила, что, даже на грани сопливого проигрыша, он смотрит на Кенто с неподдельной ненавистью. Смотрит, будто хочет испепелить его взглядом. От слёз глаза Годжо становятся яркими и совсем бирюзовыми. Удивительные, всё-таки, глаза.       Кенто выдыхает первым, позволяя спеси и гневу покинуть сознание и тело вместе с этим усталым, долгим выдохом. Он знает, что, по-настоящему обидевшись, Сатору никогда в жизни первым не извинится. Да и наговорил он ему определённо лишнего. Молчание несколько затягивается, но мужчина, подсобравшись, смягчается и произносит:       — Прости. Ляпнул просто, не подумав. Я верю, что у вас с Сугуру всё образуется, и, что бы ты ни натворил, — Сатору, мгновенно проникшийся осторожностью и нежностью, которые присущи взрослым, когда успокаивают младших, вновь насторожился, прочувствовав в чужих словах упрёк. Нанами поспешил исправиться, — и, что бы он ни натворил, всё будет хорошо.       — Ты же психотерапевт, — обиженно, ну совсем по-детски, проговорил надутый Сатору, растирая руками глаза, — мог бы что-нибудь получше придумать.       — Если всё-таки хочешь мою консультацию, посмотрю, как обстоят дела с записью. Может, найдётся и для тебя свободная дата.       — Отстань. — Усмехнулся мужчина. Кенто знал: понять, простили ли тебя, можно по тому, насколько близко к себе подпускает Сатору. Если принимает оборонительную позицию, как только улавливает малейшие поползновения в свою сторону, то лучше пока оставить его и не приближаться. А если, как сейчас, позволяет опуститься на больничную койку совсем рядом, то скоро оправится и вскоре забудет досадный разговор.       За все прошедшие годы словесные перепалки серьёзными и запоминающимися не казались. Хотя было видно, что слова о Сугуру действительно задели Сатору, Нанами понимал это и сам. Годжо упрямится несмотря на то, что его распирает от любопытства. Вдруг Кенто удалось поговорить с ним, узнать, что думает. Может, Сёко? Однако произнести это вслух, пусть завуалированно и скрыто, равняется чистосердечному признанию, что тебе, вроде как, не всё равно. Да и ощущение было такое, что, что бы он ни сказал, как издалека бы ни зашёл, не получится поставить слова в предложении правильным образом и не выдать себя.       Стресс плохо сказывался на Сатору. Тем же вечером у него поднимается температура. Он обещает Нанами, что подумает над ситуацией с Мегуми ещё раз, когда тот задерживается у выхода из палаты на прощание. Всё-таки была определённая доля правды в его словах. И переживания не были безосновательными.       Сатору не доводилось видеть бойни группировок своими глазами. Они с отцом являлись последними лицами, фигурировшими в следствиях, досье и показаниях. Но Япония обширна и многогранна. Не все предпочитают прятаться в правительственной тени, особенно когда две жизни — законная и преступная — протекают в мягком, сплошном симбиозе. Большинство японцев не обращает внимания, что обедать приходится бок о бок с якудза. Они пользуются теми же общественными туалетами, выпивают в одних и тех же барах, работают в одних и тех же компаниях. Жизнь простых, рядовых людей и членов банд во многом схожа. Разве что специфика работы у вторых имеется своя, неповторимая.       Крупные войны могли длиться годами, а столкновение двух крупнейших группировок Японии, которое, пожалуй, было неизбежно, поступив бы Сатору опрометчиво и необдуманно, вполне рисковало затянуться на несколько лет. Война якудза — это сотни перестрелок, десятки погибших, бесчисленное количество раненных. Это непрекращающаяся огласка, газетные заголовки, ежедневные сводки, подсчёты потерь, которые никогда не оказываются верными — число жертв значительно больше. Это смерть. А смерти товарищей Сатору поклялся не допускать.       Обещание, данное совсем давно, никогда не переставало всплывать в отголосках мужского сознания. Почему-то оно верно вязалось с отчаянным желанием спасти, избавить Мегуми от этой участи. В случае вступления в ряды Зенин за проигравшей стороной охотиться будут, как за дикими зверями. Загонять в подворотни, сажать в клетки, истреблять, не жалея. Их будут бить долго и мучительно. И Сатору был уверен, что отец, в своё время не проигравший ни одного вооружённого столкновения, не потерпит неудачи и в этот раз.       Однако методы, которые он собирался использовать, оставались для мужчины загадкой. Не исключено, что в погоне за идеалистичной картиной, своей иллюзией бесцветного мира, серого и унылого, Куромаку пойдёт на всё, если придётся. В том числе на убийство собственного сына. Сатору не был уверен, что его жизнь стоит больше, чем мирное соглашение между двумя группировками.       Более того, существовала и обратная сторона вопроса — финансовая. В конце концов, всё непременно упиралось в эти чёртовы бумажки. Война, на пороге которой они окажутся, стоит принять неверное решение, затронет не только теневой рынок, но и легальную часть бизнеса, который принадлежит якудза. Любая фирма, от маленькой и незначительной до конгломератов и холдингов, — это часть огромной структуры, встроенной в японскую экономическую систему. Именно эта часть, эта незатейливая шестерёнка, позволяет якудза существовать. Защищать своих, вытаскивать людей из передряг, отплачивать самым ценным, чего многие из них были лишены бóльшую часть своей жизни — деньгами.       Ещё есть государство, значительный руководящий аппарат. Несмотря на то, что, посвящённый во все нюансы, Сатору зачастую думал об этих двух составляющих, — о государстве и деньгах — как об одном целом, отец любил выделять первое отдельным пунктом. Отношения с полицией у Годжо-младшего хоть и складывались положительно в силу статуса и высокого положения в иерархии, некой оторванности от грязных и черновых работ, которыми суждено было заниматься членам банды на низших рангах, однако его личное к ним отношение граничило между неохотным пониманием и презрением.       Их специально созданные подразделения не впечатляли мужчину — он знал, что это не больше, чем фарс. В кругах якудза полиция являлась посмешищем. Изданные ими постановления и законы читались, как анекдоты. На деле, они прекрасно осознавали, что, пока война не затрагивает гражданских, ни один полицейский не поднимет шум. Подобно животным в дикой природе, подобно бойцам на ринге, противостоящие друг другу преступники вольны убивать, выполняя за стражей правопорядка их работу. К тому же эффективность этой самой работы во время разбоя организованной преступности резко повышается. Число задержанных растёт прямо пропорционально чьим-то премиям. Все довольны.       И где-то во всём этом беспорядке, куче запутанных красных нитей, хаотично расположенных на пробковой доске, где-то там, в самом незаметном углу, находился такой чрезвычайно Сатору важный Мегуми. Человек, которого он совершенно не знал. Вернее знал, но заочно — из сложенных по порядку бумажек в папке, из беглых, несодержательных рассказов. Пожалуй, сам Сатору знал причину, по которой так старательно хватался за возможность забрать его себе, но держал её внутри, прятал за бесчисленным количеством замков, отказываясь окончательно признавать — ему всего-навсего хотелось защитить его детство. То, что от него осталось.       Переволновавшаяся медсестра, та самая, которая внимательно ухаживала за состоянием Сатору, альтруистично вызываясь подменять своих не очень довольных сменщиц, вновь оказывается рядом. И вертится так неосторожно и надоедливо. Сатору кажется, что её слишком много. Он лыбится, однако она совершенно не способна заметить, что улыбка его фальшива и нарисована. Ей нравится его внимание. Да что там, ей нравится весь Сатору. А у него в голове лишь жаропонижающие. И Сугуру.       Гето Сугуру был субъектом, о котором Годжо Сатору хотелось думать в последнюю очередь. Если бы была возможность, то он бы предпочёл не думать о нём совсем. Его жутко угнетало состояние, где он оказывался неспособным что-то изменить и предпринять. Был в положении, когда оставалось терпеливо ждать чужого ответа, полагаясь на волю судьбы и случая. В беспокойности будних Сатору казалось, что повлиять на его решение могло всё, что угодно: от перебежавшей дорогу чёрной кошки до невкусно приготовленного утром кофе. Не позавтракал, встал не с той ноги. Как же близок он был к тому, чтобы поверить в Бога и начать ему молиться. Хотелось использовать любую вероятность, редкий и удачный шанс, способный вернуть всё туда, где не существовало чеков, разговоров и ссор.       Сейчас бы машину времени. Возвратиться в прошлое, но не в то, которое ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря, а в то, которое третье февраля девяносто первого. Чтобы точно исключить любое несчастье, приключившееся с этим человеком.       На деле они так и не успели друг другу открыться. Сатору требовал от Сугуру серьёзности и правдивых обещаний, однако, оглядываясь назад, осознавая всю ситуацию целиком, всматриваясь в неё трезвым, рациональным взглядом, он понимал, что просить его об этом, пусть и не напрямую, было самой большой глупостью. Сатору уверенно мог сказать лишь одно: осознавать их отношения любовью он стал совсем недавно. Ему казалось, что любовь ощущается именно так: когда готов простить всякое обидное слово, готов стараться, разбираться, терпеть и уступать — уступать Сатору ненавидел больше всего.       Было в Сугуру нечто, что заставляло Сатору сдаваться в его власть без боя. За собой он не замечал, но другие верно отметили бы то, как неосознанно Сатору ищет одобрения любому своему действию в глазах Сугуру. Непременно отслеживает реакцию на смелое предположение, субъективное мнение. А, если встречает сопротивление, не спорит.       Разумеется, у них были камни преткновения. Годжо не осознавал, с детства окружённый такими же обеспеченными и «золотыми» детьми, как сильно может давить на другого человека его материальное положение. Единственное, что оставалось для него загадкой, было то, почему реакция последовала столь негативная. Эти намеренное отрицание и решимость не подпустить к себе любой намёк на хорошую жизнь путали. Ему ведь совсем не жалко. Он не попросит ничего взамен, даже если Сугуру за эти деньги купит себе машину из салона, квартиру, Боже, да что угодно. И покупать себе любовь, как он выразился, Сатору никогда не собирался. Для него это было настолько очевидно и просто, что понять, как подобные примитивные вещи не доходят до Гето, он не мог.       Впрочем, если бы Сугуру захотел, Сатору непременно отказался бы от всего, что имеет. Это не было громким обещанием, которое он не был бы в состоянии выполнить. Годжо не бросал слов на ветер. Он был полон исключительной решимости пойти на любое условие, поставленное Гето, лишь бы прекратить эту бессмысленную и удушающую пытку. Пусть другим его желание быть как можно ближе к Сугуру могло показаться детским, наивным и чересчур откровенным, Сатору было всё равно. Ведь в конце концов, что такого постыдного в том, чтобы чувствовать? Хотя бы в этот раз не врать другим, себе не врать, а сдаться правдивости и смело признать, что он безгранично, бесконечно влюблён в этого человека.       Сугуру позволял ему быть громким, капризным и недовольным. Он заботливо принимал эту ребяческую часть Сатору, которая никак не хотела покидать сознание несмотря на то, что Годжо по всем меркам взрослый и состоятельный мужчина. Быть этим самым взрослым, мудрым и зрелым так утомительно и нудно. Ну нет в этом ничего весёлого. А очень хотелось прожить жизнь так, чтобы ни о чём не жалеть. И все ошибки — опыт, а набитые синяки обязательно заживут.       Его вообще бесила эта общепринятая японская черта замалчивать свои чувства. Казалось, что всё непременно станет проще, научись люди говорить словами через рот. Не страшась того, как будут выглядеть в чужих глазах, что о них могут подумать. Отбросив выдуманное осуждение и страх. Он был глубоко убеждён, что единственный принцип, которого действительно стоило придерживаться, звучал следующим образом: «Не попробуешь — не узнаешь». Всякие пугающие последствия, которые нередко лезли и к нему в голову, были всего лишь одним крошечным процентом из всевозможных вероятностей будущего.       Отчего-то людям кажется, что они способны знать всё наперёд. Решать за других лучше, чем те сами могут за себя решить. Им под силу предугадать любую реакцию, логически вывести поведенческий паттерн, узнать результат, спрогнозировав грядущее. На самом же деле всё это было не более чем их личными страхами, затаившимися глубоко внутри и угрожающе рвущимися наружу. Они ведь с большего боялись не за других, а за себя. И вроде ничего в этом такого, — переживать за собственное благополучие вещь настолько обыденная и правильная, что и сказать нечего, — но каждый шаг на поводу у страха верно вёл ближе к пропасти.       В слове «нет» всего три буквы. Тем не менее, сила, заключённая в этих незатейливых буквах, обладает нескончаемой мощью. Они способны разрушить зарождающиеся чувства, нечто удивительное и прекрасное, объединившись с рациональностью и логикой и выиграв схватку с примитивным «хочу». Сатору знал, что именно «хочу» слушать нужно прежде всего. Он был уверен, что желания появляются внутри не просто так. Пусть даже его жизненные выборы приводили не туда, сворачивали с намеченного пути, и получалось не так, как он себе это представлял, Сатору не позволял себе жалеть о сделанном. Его успокаивала мысль о том, что прошлого не вернуть, а всякие решения принимаются исходя из известных переменных. И, если ему довелось рассудить каким-либо образом однажды, значит это самое решение было единственно верным и единственно правильным на тот момент. Конечно, имея больше входных данных, мы склонны размышлять яснее и, будь у него меньше иксов в уравнении, возможно, результаты поступков оказались бы лучше. Но толку переживать об этом сейчас? Все «если бы» и «а вдруг» — это не более чем больные фантазии нашего безустанно работающего мозга.       Находиться вдали от Сугуру было до такой степени психологически невыносимо, что Сатору порой казалось, будто его физически тянет на выход. Тело подталкивает его покинуть пределы палаты и отправиться туда, к нему. Пусть даже дома его не найдётся, Годжо обязательно отыскал бы его среди улиц, домов и людей. Он непременно различил бы его в толпе тысяч, миллионов. В самый пик человеческой активности вблизи Сибуи его глаза наверняка оказались бы способны обнаружить Сугуру безошибочно и без промедлений — настолько знакомым, важным и нужным он был для Сатору. А ещё, ему чрезвычайно важно было знать, что для Гето он является в равной степени существенным и незаменимым. Как же хотелось проникнуть к нему внутрь и выверить это необходимое знание самостоятельно. К сожалению, он не мог.       Размышляя о причинах и следствиях, Сатору всегда упирался в одно и то же. Ему казалось, что в деньгах Сугуру смущает не сам факт их существования, а скорее то, каким образом они Сатору достаются. Он бы, конечно, мог объяснить, что тратит их направо и налево не по собственной прихоти, а назло и вопреки. Однако чувство полнейшего непонимания, с которым ему суждено было непременно столкнуться, преследовало Годжо. Сугуру, он ведь просто не поймёт. Для него проблемы Сатору, особенно те, что касаются денег, остаются тайной и воображаются вещью такой незначительной и капризной, что, скажи ему о благих намерениях, он тут же закатит глаза и посчитает идиотом. Для него проблемой было не наличие, а отсутствие денег. И в этом они понять друг друга были не способны.       Сатору считал, что невозможность смириться с источником его дохода, присущая Сугуру, её разгадка, кроется в явственном отвращении, с которым Гето к любому насилию относится. Он заметил это ещё тогда, во время боя, Сугуру ведь не на противника злился, не было в нём знакомого азарта и желания помериться силами, он был преисполнен злости на самого себя. Истинной причины Годжо не знал. Но этого было достаточно, чтобы понять мотив.       Лежа на больничной койке — его широкую и длинную постель с мягким матрасом назвать так пренебрежительно можно было едва ли с натяжкой — он изучал Сугуру внутри своего сознания, как величайшего преступника. Ему хотелось скорее разгадать, что этот Гето Сугуру такое и с чем его едят. И, пожалуй, немного жутко было признавать, что полюбить его вполне можно без подноготных, досье и следственных материалов. По крайней мере Сатору смог. Ему осознавать первопричины чужих поступков совсем не обязательно, чтобы отдать Сугуру сердце за просто так, за один лишь факт его существования на этой планете.       И до чего же сильно хотелось его обнять. Почувствовать тепло чужого тела, без которого порой становилось не по себе, рядом. Казалось, это ощущение медленно забывается. И Сатору начинает отвыкать. Он старается вспоминать его как можно чаще, но замечает, что из раза в раз это ненавязчивое воспоминание меркнет и меняется, теряя или наоборот приукрашивая истинность момента.       Где он сейчас? Всё также прячется дома? Или вернулся на работу? Может, вновь уехал из Токио? Хотя девочкам пора возвращаться в школу, на занятия. А Сугуру тот ещё педант и пропустить уроки им не позволит никогда в жизни. Он свои дипломы и многочисленные награды с олимпиад показывает с такой гордостью и ничем не прикрытой ностальгией, что, кажется, будто сам готов вновь окунуться в атмосферу старших классов, если позволят.       Сатору заметил, что и домашку, которую девочки приносят ему на проверку, он решает с бóльшим удовольствием, чем те самые девочки. И, если бы жизнь его сложилась иначе, Сугуру стал бы невероятным преподавателем. Детей любит, со старшими тоже ладит, пусть и слишком о них печётся, объясняет настолько интересно, что можно заслушаться. Или Сатору это только кажется? Он, хоть и был в учёбе удачлив, выполнять домашние задания не любил, к занятиям не готовился, а ответы придумывал на ходу, ещё и умело так, что не к чему было придраться.       Учёба интересовала Сугуру в особенности, и говорить о ней он мог часами. Он начитан и подкован, разбирается, судя по бумажкам, в социологии, политологии и химии. Однако среди похвальных листов и победных объявлений никогда не находилось ничего выше районного уровня. Сатору тогда возмутился, мол, как это, не поучаствовать, там же и денежные призы водились. Гето отмахнулся, улыбнувшись и сославшись на лень. Однако погрустневший его вид выдавал мужчину с поличным. Становилось очевидно, что участвовать в конкурсах серьёзных ему не давало какое-то внутреннее переживание и страх. Сатору непривычно не стал лезть с расспросами несмотря на то, что узнать, в чём всё-таки дело, хотелось безумно.       Интересно, получилось бы у них, будь они оба учащимися старших классов? Сатору неожиданно усмехнулся собственным мыслям. До чего он был невыносим в пубертате. Внутренний голос, принадлежавший Кенто и отвечающий за рациональность его поступков, немедленно добавил: «Был? Да ты до сих пор невыносимый!»       Наверное, воспринимал другого человека как равного лишь он один. Для Сугуру существовали различия, которые он умело скрывал внутри и которые мгновенно вырвались наружу, стали понятны и ясны, с первой ссорой. Однако в глазах Годжо он ни на ступень не уступал ему. Если быть предельно честным, Гето виделся Сатору даже выше, чем он сам. Но, при прочих равных, хотелось верить, что в любой из всевозможных Вселенных, они непременно сумели бы встретиться. Ссорились, сдружились, возненавидели друг друга, не важно. Мужчина чувствовал, что не имелось такого сценария, где он не переносил бы Сугуру. Будь тот злым, потерянным, со сбившимся моральным компасом, убийцей или лидером секты, Сатору неминуемо гнался бы за ним до самой смерти. Своей. Или чужой. Это казалось самым правильным и единственно возможным решением.       И почему существуют эти идиотские внешние факторы? Почему нельзя просто сбежать от всего, ухватившись за руку Сугуру, усадить его и, так уж и быть, девочек в машину и скрыться от собственных жизней где-то в тихой глубинке? Там, где никто не будет знать, кто они и что из себя представляют. Безумно хотелось потеряться во времени, чтобы никто из ныне живущих не посмел нарушить устоявшуюся и собственноручно, так старательно выстроенную идиллию совместного уединения.       Однако на деле выбор Сатору был лишь половиной пройденного пути. Существовала как минимум вторая половина, те самые пятьдесят процентов, принадлежавшие Сугуру. И не только ему. Да и личная часть делилась с отцом, кланом, Кенто, обещаниями и двадцати восьмью годами прожитой жизни, в течение которой удалось обзавестись обязательствами. В реальности, отличной от выдуманной инсценировки внутри головы Сатору, его жизнь не совсем принадлежала ему. И изредка, когда тошно от этого осознания становилось настолько, что не оставалось сил это терпеть, он допускал мысль о том, что легче было бы просто поубивать всех, кто на право обладать этой жизнью посягает. В подобные моменты ему так отчаянно хотелось остаться одному, чтобы никто от него не зависел и можно было поступать, как того хочется исключительно ему.       Сатору разрывался между данным обещанием и невероятным желанием. В первом случае следовало поддержать нежелание Сугуру эти отношения продолжать, ведь легче не станет, ситуация продолжит обостряться, и усилится давление. Он знал: расставание обеспечит Сугуру неприкосновенность и исключит вероятность того, что он, сам того не желая, окажется втянут в другой мир, ему чуждый и несвойственный. Этот риск, как бы Годжо ни кичился и ни уверял себя, что окажется в состоянии предотвратить любую опасность, жаждущую Сугуру навредить, ознаменовывался высоким процентом. С другой стороны, Сатору был невозможным эгоистом. Он отказывался признавать, что в этом мире существует что-то, чего он не может получить. И дело было даже не в примитивном желании другим человеком обладать, а в чёткой уверенности: никого лучше Сугуру в его жизни не будет. Никого, кроме него, он и не хочет. По сравнению с ним другие люди просто-напросто перестают существовать. И качества, которые раньше казались ему привлекательными, сейчас не оказывают на него никакого эффекта. Спектр вкусов однозначно сузился до всех внешних и внутренних характеристик Гето Сугуру, и это стало его проклятьем.       Сатору не знал, в какой момент идея поселилась в его голове. Она сама собой начала маячить на границах сознания, постепенно становясь более правильной и очевидной. Честно говоря, Сатору никогда не думал, что ему суждено построить с кем-то серьёзные отношения, хотя периодически он пробовал себе признаваться, что этого ему хотелось. А как ещё обозначить основательность и нешуточную уверенность в своём решении, если не металлическим предметом, который люди обычно надевают на безымянные пальцы левой руки? Правда, с металлом Сатору не определился. Он, если честно, до сих пор отказывается произносить более компактное и менее абстрактное название предмета, о котором думает, как минимум, пару раз в день. Не передать, какое неприятное чувство охватывает всё его существо, стоит мысленно выговорить и сформировать во внятное предложение то, что он собирается сделать. Ладони неизменно потеют, тело прошибает холодным потом, покалывает кончики пальцев, а иногда передёргивает всего. Но не от отвращения, а от предвкушения. Такого волнительного состояния предстоящей неизвестности.       Он понимает, что непременно следует дождаться пятницы. Она решит многое в их отношениях, а вместе с тем принесёт ответ на немаловажный вопрос. В зависимости от него Сатору сможет определить, стоит ли ему собираться с силами и морально подготовиться или в его планах на будущее отсутствует смысл. В конце концов, отношения, они про двух людей. Это обоюдность. И это решение. Взвешенное, определённое тысячей терзаний, обусловленное искренними желаниями, в которых им предстоит друг другу признаться. А если не смогут, то, возможно, это и к лучшему.