Бусы из меди с патиной

Житель ветхой лачуги в попыхах пытался найти деформированные винные пробки в мягкой ткани. Он перерывал свои коробки, перекидывал лавки и громыхал деревянной и фарфоровой посудой, чтобы найти чем бы заткнуть уши, приглушить звук. — Ты обещал! — пищал ребёнок одиннадцати лет. Красноликий молчал. Лишь бы не слышать… — Зачем ты всё усложняешь? В этом нет никакого смысла, — настаивал на своём ребёнок. Он стоял посреди лачуги и Красноликому каждый раз приходилось его обходить. Он будет молчать. Куда же, дитя собаки ради, он их дел?! Лежали же где-то, маленькие такие. Думай, думай, думай!.. — Прекрати усложнять мир, ты же мне обещал! Если тебе плохо — значит, плохо. Это взрослые придумали всё усложнять, не оправдывай их! — уже выходило из себя маленькое дитя собаки, повышая голос. — Нет взрослых, понимаешь? И не было никогда! — не выдержал, крикнул на него Красноликий. И тут же осёкся: зря он вступил в этот диалог. Громыхнула деревянная глубокая миска, скатившись с горки посуды на лавку, отскочила и перевернулась на пол. Фарфоровое блюдце с сороками на вершине горы с лёгким звоном опасно накренилось, предупреждая о том, что оно уж точно терпеть к себе такое отношение не станет — разобьётся в дребезги. — Нет, просто ты им стал. Ты смирился с тем, что для того, чтобы выпросить ласку, нужно подать щеку для удара, — намного тише возразил мальчик, смотря уже немного напуганными глазами, но с той же внутренней увереностью. Юноша семнадцати лет в неизменно красных тканях, потёршихся за несколько лет ношения, молча поправил блюдце, вздохнул и поставил на лавку ещё одну неосмотренную коробку. Поднял свою старую одежду, которой было накрыто содержимое. Бусы с синими перьями жгли глаза под ней. — Они всегда говорят, что взрослых на самом деле нет. Никто из них не чувствует себя взрослым, — продолжал увещевать ребёнок, зная, что не склонит на свою сторону, но упорно пытаясь донести свою мысль. — Но они и не помнят как быть детьми. Поэтому маленькие радостные и обидчивые дети живут внутри них. Красноликий спрятал бусы в ткани и отложил подальше. Под ними лежали помятый кораблик из жёлтой бумаги, коробочка поменьше, осколок зеркала, который подарил сумасшедший учёный, небольшая засохшая веточка, кое-как сложенный бумажный пакет, дешёвая иммитация на китайский веер с иероглифами с одной стороны и картинкой с другой. На дне коробки лежали бесхозные одинокие бусины. — Внутренний ребёнок просит исполнять его желания, он бывает терпеливым и нет, он будет делать твою жизнь радужней, но скинет всю ответственность за последствия своих желаний на взрослую оболочку. И мир не будет её щадить, — продолжал он, пытаясь подобрать слова. — Твой ребёнок хочет любви, но это же не значит, что ты должен жертвовать мясом и кожей, ради его желаний! Вы должны, в конце концов, прийти к компромиссу! — Заткнись! Ты и есть мой ребёнок! — рыкнул в ответ Красноликий, доставая осколок зеркала и смотря через него за спину. Там стоял мальчишка, обмотанный красной тканью, в тех самых злополучных бусах и серьгах с синими перьями. Его лица было не разглядеть за кудрями, оно было словно сокрыто туманом. — Разве? — переспросила субличность. Кто-то, за дальней стеной дома, хихикнул, будто подглядывая сквозь щели между брёвнами. Открылась дверь. В щель заглянул Чужак, окидывая внимательным взглядом помещение. — И что же тут произошло? — спросил он. Юноша обернулся. Мальчик уже исчез, а вот погром — нет. Тот редко появлялся и не любил посторонних людей и вообще людей в целом. Красноликий поднял глаза на своего друга и покачал головой, мол, ничего страшного. Сложил обратно зеркало и накрыл тканью. Поднял миску и поставил в корзину для грязной посуды. Чужак молча наблюдал за этим, а потом зашёл и спрыгнул с порога вниз. Внутри лачуга напоминала землянку, в которой Чужак уже успел выучить каждый закуток. Поэтому неспеша принялся помогать убирать этот беспорядок своему другу, будто сам являлся хозяином дома. Низкая лачуга снаружи уходила в землю на добрых полметра, позволяя невысоким подросткам стоять в полный рост. Спросить, кто построил её на отшибе от поселения было не у кого, но похоже, что это была молодая семья, у которой родился маленький ребёнок, судя по свисающей с потолка люльке у деревянного стола. Сейчас в ней сушились листья для чая. «Правильным чаем можно многое вылечить, — говорил Медуза.» Красноликий вздохнул. В годы его одиночества, юноша мог наслаждаться только общением со своими субличностями, только им доверять. Он дал им слишком много власти и они уже давно выбрались за пределы его головы. Они бы никому не навредили и не попались на глаза, но теперь они жили своими отдельными личностями в округе, спорили между собой и отстаивали своё мнение. Это была жизнь на какой-то из граней реальности, но в тоже время всего лишь существование. Ни у одного из них не было лица. Даже такого уродливого, как у него. Чужак в который раз залюбовался причудливым блюдцем. Однажды по его размерам он вырезал из дерева нечто похожее на ту же кухонную утварь и долго учился на нём выжигать по дереву не менее причудливую птицу Гамаюн на ветке яблони, чтобы обменять на то фарфоровое чудо. Откуда у него то чудо техники, работающее от прикосновения человеческого, Красноликий наотрез отказывался отвечать. И Чужак выменял. Он не доверял Красноликому мыть то блюдце и обходился с ним, насколько это позволяли обстоятельства, осторожно. Остальную фарфоровую посуду никогда не мыл от страха разбить и прогневить её владельца, от страха, что подарок в любой момент заберут. А юноша в ответ на помощь по хозяйству делал вид, что не находит остатки еды под лавкой Чужака, которые тот оставляет на «чёрный день». В четыре руки уборка шла куда быстрее. Скоро закончив, два человека покинули домишко, решив раздобыть цветов ихника, сейчас самое время для их сбора и сушки. Сегодня было без надобности соваться в поселение. *** Уже вернувшись домой и перекусив корочкой хлеба да ягодами, Чужак отправился проверять капканы. Иногда в них угождали и пришедшие в лес, поднимая шум. Таких быстро оттаскивали жители Леса, оставляя только кровь на орудиях молодого охотника. Это в некоторой степени облегчало поселенцам жизнь, поэтому они не были против, водили как на экскурсию к каждому железному или верёвочному чудищу своих детей, предупреждая об опасности. Старшее поколение считало ниже своего достоинства воровать еду у отшельников (уже не изгнанника и пришлого), а младшее могло и напакостить. Тогда приходилось идти разбираться с поселенцами, но те могли только выписать подзатыльник воришкам. Сначала Чужого записали в смертника, потом в изгнанника, но бойкий мальчишка с судорогами в ногах и ножом наперевес не давал себя в обиду. Жители не знали, что с ним делать. По правилам его надо было убить, его видение мира уже не перестроить под себя, как у детей. Но тогда за пришлого вступился Красноликий и не ожидавшие этого поселенцы Леса спросили совета у старейших и те позволили ему остаться, но строго-настрого запретили заходить на территорию их поселения. Чужака это не остановливало: когда двум отшельникам не хватало еды либо лекарств (либо ссор), он приходил к арке из деревьев, что именовалась входом, и начинал громко предъявлять требования, не ступив за арку ни ногой, даже когда ему никто не отвечал. Это была единственная чёткая граница поселения. То, что они тогда побили Красноликого за мятежность, никак не омрачило для него радость того, что он какое-то время не будет один. Он так долго боялся расправы за возможность высказать протест, что наконец-то решившись, уже не жалел. Юноша осторожно достал из коробки осколок зеркала и поднял на уровень глаз. Было ещё светло. Какое-то время он хмуро смотрел на своё отражение, а потом заглянул себе за плечо. Ничего. Всё как обычно. Покрутившись на одном месте, он остановился спиной к небольшому окошку под потолком, чуть изменил ракурс зеркала и заглянул в него. За ним стояла молодая женщина с вьющимися волосами и деревянной маской вместо лица. Маска смотрела осудительно, женщина будто знала, чем всё закончится. — Не переживай, — одними губами сказал ей юноша в примирительной манере. Маска выразила брезгливость. Она подумала о Чужаке. Её нарисованные в детской манере глаза теперь смотрели под лавку Чужого, выражая неодобрение. — Оставь его в покое, — вздохнул Красноликий. Маска не стала выглядеть менее неодобрительно. За спиной женщины прошла тень согнувшегося старика с короткими седыми волосами и длинной палкой, точная копия трости одного из старейших. Он наверняка жмурился от света, потому что обычно появлялся только когда начинало темнеть, а ночью любил собирать грибы; как-то умудрялся находить их даже зимой. Лицо старика было сокрыто длинной чёлкой, ровно свисающей до самого подбородка и только один зелёный глаз хищно мерцал за волосами. Женщина обернулась и проводила его взглядом нарисованных глаз. Она видела, что на пути старика стоит хулиган, выцарапывающий что-то на дереве и ждущий пока тот подойдёт достаточно близко, чтобы учинить какую-нибудь шалость. Они снова поцапаются. Женщина в маске неслышно вздохнула и направилась к парочке, готовясь их разнимать. В осколке за окном уже никого не было видно, одни деревья стояли всё также зелёными шелестящими столпами. Со стороны поселения донёсся громкий смех и стук. Они не хотели, чтобы их сейчас видели, поэтому без осколка даже пообщаться не выйдет. А когда-то всё было по-другому.