«Тайный сыск» господина Эрбая

Он открывает глаза. «Кто я?» Чжан… «Сколько мне лет?» Семь «Где я?» Он знает это место. Этот холод чёрного влажного камня, пробирающий до костей, эти детские беззвучные всхлипы в темноте вокруг него. Пляшущий вдалеке костёр, наспех собранный из мусора и одежды, снятой с уже мёртвых детей. Тогда он не знал, почему они делали это не только с ним – изгоем и «помесным ублюдком» – но и с другими тоже. Почему они должны были быть обескровлены. Ради чего? Теперь он не помнил ничего, кроме того, как протягивал вперёд вспоротые продольно руки – тощие, слабые, сочащиеся ярко-алой, пульсирующей кровью. Не надеялся, но ожидал с пустым безразличием к собственной судьбе, что скоро настанет и его конец. Что он, маленький, несколько дней поддерживаемый только глотками чёрной вонючей жидкости, которой наглотался, пока отряд двигался вплавь по давно заброшенному городу – как и остальные в один момент просто споткнётся, упадёт, и останется лежать навсегда, даже не закрыв глаза. Чувствует, как с каждым вдохом и выдохом его сердце начинает биться чаще – в предсмертной яростной агонии. Как ему становится всё холоднее, и как желание просто уснуть, и никогда больше не проснуться, становится всё заманчивее. Он так долго был один, проводил время в усердных тренировках, делал всё, что требовали, не жаловался и не показывал, когда было больно. Всё делал правильно, так, как даже не ожидали от полукровного – намного лучше. А оказалось, только его «особая» кровь может привлечь внимание старших. Сил сопротивляться смерти больше нет. Смысла – тоже. Темнота принимает его в свои объятия. Он открывает глаза. «Кто я?» Чжан Цилин «Сколько мне лет?» Семьдесят «Где я?» Подвал чужого дома, куда ему пришлось вломиться, таща на себе двух истекающих кровью товарищей. У одного пулей разворотило бедро, чудом не зацепив артерию. У второго сломаны рёбра, ещё чуть-чуть и проткнут лёгкие. Война с кланом Ван в самом разгаре – поражение за поражением, и он не понимает, где и что делает не так. Сплёвывает на пол кровь, игнорируя её металлическое послевкусие. Сухие губы трескаются от любого движения, но вместо того, чтобы сделать последние глотки из фляжки на поясе, он отдаёт воду другим. Неразумно. Нерационально. Он – глава семьи Чжан, надежда на победу в тысячелетнем противостоянии. Его жизнь ценнее других, и неизвестно, сколько ещё придётся ждать, затаившись амбарными мышками, прежде чем удастся пробить кольцо и вырваться к своим. Он никогда прежде не спасал тех, кто мог погибнуть в любую минуту. И всё же сделал это сейчас. Чжан Цишань, возможно, снова будет недоволен им. Другие не осмелятся ничего сказать, даже старейшины, пусть их любимым делом и является постоянная ругань на «молодого и строптивого» Цзучжана. Чжан Хайке вступит в спор, где не будет понятно, за чью сторону он выступает. А он… он просто развернётся и уйдёт отдыхать. Было бы замечательно, не сиди он в сыром и холодном подвале, и не прислушивайся к любому шороху, опасаясь спутать хрип товарищей с дыханием приближающегося врага. Ему очень холодно, и сознание мутится, хотя он уверен, что не был ранен так сильно. Но всё же его тянет отключиться прямо сейчас, и плевать, придут ли по его кровавому следу на помощь, или же явится весь клан Ван, и убьёт их всех. Война в этот раз будет проиграна. Он открывает глаза. «Кто я?» Чжан Цилин «Сколько мне лет?» Девяносто один «Где я?» В полутьме комнаты пахнет отгоревшими благовониями, чистыми овечьими шкурами, и нежным, но опасным ароматом алых словно кровь, бегущая по его стынущим жилам, цветов. Прохладно. Не тихо. Медленное, едва живое биение сердца и звук дыхания – её; быстрое, заполошное и отчаянное – его. В тот раз он не знал, не осознавал и не понимал, что происходит. Назвал имя, но не знал, кому оно принадлежит. Теперь – знает. От этого становится ещё больнее. Ноги подгибаются, словно подрезанные острым мечом по суставам, и колени со стуком встречаются с полом. Это не больно – не так, как сейчас у него в груди, где всё мечется и рвётся наружу, проступая на глазах солёно-горьким и жгучим. Маленькая аккуратная ладонь в его больших и неуклюжих руках такая холодная, что ему кажется, будто в этот раз он так и не успел – но неправда, сердце ещё бьётся, всё медленнее и медленнее. У него больше нет трёх дней. Он прижимает ладошку – мягкую, нежную, и абсолютно безвольную – к своему лицу. Дрожа, шепчет одними губами что-то, чего не осознаёт, пока его голос, сорвавшись, не грохочет в тишине болезненным всхлипом: Мама Он сидит там, держась за последнюю связь с миром, утыкаясь в неё лицом, и всем собой чувствует, как утекают последние мгновения. Как её сердце, на миг встрепенувшись раненой птицей от беспомощного зова птенца, постепенно начинает затихать. Свернувшись в клубок, он роняет слёзы на холодную ладонь, такую маленькую и хрупкую в его уродливых руках. Вокруг пляшут насмешливые тени. Сяогэ открывает глаза. Ему сто пятнадцать, а может и больше – кто теперь вспомнит? Комнату заливает тёмно-оранжевым – снова задремал днём, свернувшись на своей мягкой, удобной кровати, под тяжёлым одеялом. Он правда не чувствует холода так, как остальные, и всё же ему приятно лежать, закутавшись с головой, и впитывая в себя тепло до самых костей. Окно открыто, слышны ворчливые голодные стоны огромного угря, перемежающиеся недовольным плеском воды. Где-то дальше, за стенами, мирно шумит город. Никакой войны. Никаких потерь. Тупая, ноющая боль внутри, жжение на глазах от высохших слёз. Сяогэ с усилием потирает лицо, приводя себя в чувство, и вздрагивает, когда внезапно раздаётся голос: – Снова кошмары? – У Се в дверях, вошедший на удивление бесшумно, извиняюще и сочувственно улыбается. – Извини, что напугал. Панцзы звал нас ужинать, как обычно, и я пришёл на кухню первым. Мы поняли, что ты спишь, так что я отправился тебя будить. Он пересекает комнату и садится на краешек кровати, чтобы мягко толкнуть плечом: – Если хочешь, то я с радостью послушаю твой сон. Обычно, чтобы отойти после кошмаров, мне помогает пожаловаться на то, что я видел, – У Се, приободряя, прижимается ближе; он тёплый, живой, и настоящий. Глаза большие и искренние, с плещущимся в них отчаянным желанием хоть чем-нибудь помочь. Яркие сцены перед глазами вмиг блекнут. Они, пусть даже и искажённые спящим разумом, остались в прошлом, где им и место. Боли больше нет, а пустота внутри заполняется чем-то, чему Сяогэ не может дать названия, оно мягкое и очень нежное, но совсем не хрупкое. Оно бережно укрывает собой все его кровоточащие внутренности, как облака укрывают острые пики горных вершин. Он закрывает глаза и кладёт голову на плечо У Се.