Серия 6. Мин нет?
7 мая 2022 г., 19:26
Начинали лепетать птички за окном, снился предпоследний, шестой сон и снился абсолютно всей роте один и тот же: как резко и громко распахивается дверь, ударяется о тумбочку на входе и подозрительная, доселе незнакомая фигура с автоматом в руках – громко орëт "рота, внимание!". Отодрав головы от подушек, приблизительно десять взглядов устремились на человека с автоматом на входе в их уютную спальню.
– Спите быстрее, у вас ещё есть пять минут до подъёма. – за этим последовала наглая ухмылочка и хлопок дверью. Настенные часы поменяли свои цифры на "4:26". Подъём всегда же... всегда в пять был...
Доспать полчаса в ускоренном режиме за четыре минуты не получилось. Их рыжий соевый Серафимозаменитель снова вломился, ударяя дверь о тумбочку с криком "рота подъём!". На этом остатки возможной симпатии к этому человеку закончились. Началось желание дуло его автомата засунуть поглубже ему. Спрятать, чтобы, сука, не нашли. Но противостоять человеку с оружием было опасно – повскакивали с кроватей.
– Пять минут на умыться-причесаться и жду вас построенных в две шеренги за частью, где протоптана асфальтовая дорожка. – ждёт пока кто-нибудь сообразит хотя бы кивнуть. Следует коллективное чёканье. – Четыре минуты.
Вой на грани рыданий – их мучитель удаляется под эти звуки восвояси. Оставляет всех собираться и гадать, почему подъём на полчаса раньше и далеко не их любимым старшим сержантом Серафимкой. Птицы подвывали в унисон солдатам, которым критически не хватало этого несчастного полчаса. Полуживые недомёртвые почти ползли на улицу, выстраиваясь в две шеренги по пять человек. Почему нет остальных – никто не понял. Да и понимать пытаться никто не спешил, просто лишние десять минут ждали, пока откуда-то со стороны посадки вальяжно не выйдет их мучитель, надкусывая яблоко. Андрею хотелось возразить, мол, если оно с дикой яблони, то туалет там, и я вам соболезную. Будто читая мысли – Глеб тянет за рукав. Не на своём опыте, но оба видели, к чему приводит эта яблоня.
– Доброе утро, рядовые! – бодро здоровается. Ещё раз кусает. И не кисло ему, не горько и не терпко. – Ровняйсь! – кто-то в строю щелкает шеей. Солдаты раздаются басистым хихиканьем. – Отставить. Ровняйсь. Смирно. – голос стал определенно грубее. Едва открытые глаза солдат смотрели с обидой и непониманием пока солдат аккуратно держал в руках автомат. – Меня зовут Данила Владимирович, проще говоря я ваш второй руководитель физической подготовки. Скорее, ебать, военной. – окинул взглядом взвод. Печально. – Ну чё, солдаты, ебать вас будем? Так, вы, трое. – взглядом окинул самых крайних. – Оба в ангар за автоматами, остальные аккуратным строем по тропинке до опушки. Сука, не разбегаться, идти ровно. – обернулся то на одних, то на других. За кем же бежать и руководить процессом... – Ширина, блять, между ногами один шаг! Ровнее, крайний ряд, блять, ровнее. Головы не опускаем!
В голове заиграла ванильное "бегу по тропинке, в голове ля-ля-ля". И правда, больше чем ля-ля-ля в голове не играло и больше шести букв память не воспринимала. Поднять-то подняли, а вот разбудить забыли. На святом духе дошли до опушки. По толпе прошёлся галдёж.
– Это на весь день что-ли? – подключается к общему обсуждению Глеб. Андрей зевает и укладывает голову рядовому на плечо. Тот, в свою очередь, отреагировал ласковым жестом поглаживания по голове. – Да ну нахуй, солнце выйдет и вообще можно будет всё. Пиши пропали, живыми точно не вернёмся..
За бессмысленным обсуждениям на полянку явились двое с десятью аккуратно поставленными в ящик автоматами. Учить собирать-разбирать будут на парах, а сейчас первая тренировка по стрельбе.
Если по стрельбе себе в голову – Андрей профессионал. Глеб сформировал парочку шуток, но озвучивать и тем более осуществлять – даже не думал.
– Так, для начала предупреждаю! – голос звучит так неестественно-убаюкивающе... – Начнём с того, что вы элитные войска. Советую вам не разбегаться, уж тем более в лес. Территория опасна тем, что могут быть заложены ловушки. Противопехотные мины обычно...
Взгляд зацепился за этого Данилу. Данька рассказывал о том, как выглядят противопехотные мины, как действуют, почему их должны были разложить именно вокруг части и именно в этой посадке. Звучало убедительно. Кто-то даже соизволил проснуться и потерянно моргать. Андрей, например.
– ...Ещё раз повторяю, далеко не отходим. Если всё-таки наступили на нечто подобное, зовите подмогу! Главное, не убирайте ногу с нажимной пластины. Вот, например, Сега, физрук ваш, наступал. Наступал-наступал! – оглядывает солдат. Молчат. – Не знал правила. Убрал тогда ногу и, представляете, он даже погиб... – разве что слеза по щеке не стекает, настолько печально выражение лица. А потом снова оживляется: – Ещё вопросы?
– Подскажите пожалуйста, а где старший сержант Серафим Владимирович? – дипломатично басят из-за Андреевой спины. Оборачиваться не хочется.
– Нет его пока. Приедет к положенному времени, не потеряется. По делу – есть вопросы? – ответом стало молчание. Спокойно сам себе кивает и, решив, что на этом инструктаж по безопасности конечностей закончился, раздает запуганным новобранцам оружие. Теперь точно никуда не разбегутся.
Маленьким ножичком расцарапал на дереве мишень. Потом, похлопав себя по карманам в поисках сигарет, вернулся к солдатам. Хотелось сказать, что за всю карьеру военной подготовки солдат этот отряд – главнейшие дебилы. А потом вспоминались нынешнее поколение сержантов-прапорщиков и, как-то, становилось на смешно и не весело. Всё-таки каждый год, каждые солдаты занимаются одной и той же ебатнёй.
– Бля-я-я, вы чё, первый раз на свет родились? – выдрал автомат из рук того, кто со всей серьёзностью во взгляде держал его за дуло. И как бы не старались взять в руки оружие нормально, Данила Владимирович все равно подходил и исправлял.
Андрей повторил точь в точь за сослуживцами, которых исправили. Вплоть до миллиметра кажется. Но все равно под ухом послышалось "еблан блять" и почти полностью переставили руки. Как это работает - не понял. Глеба как не меняли, все равно брал, как удобнее.
– По мишеням. Давайте.
Попаданий в центр оказалось два. Случайных. Да и не понял никто, кто попал в центр. Не хотелось верить, что они ещё более безнадежные, чем тот отряд. Снова всех поправил, единственное что штаны не подтянул. Ни одного попадания в центр.
Около часа стреляли. По мишеням. Данила Владимирович сначала с энтузиазмом всех исправлял, раздавал подзатыльники, грозился поставить вместо дерева кого-нибудь, кто огрызается. Все равно все стреляют хреново, вот, никто и не попадет. Тем не менее, хорошая причина замолчать.
К шестпи утра дырок от пуль в дереве можно было насчитать штук шесть. За раз. А в целом кору спилили своими попытками стрелять. Может, к концу года вовсе пулями дерево срубят.
– В ящике патроны короче. – щелкает зажигалкой, пока звучит ещё выстрел. Пусть звучит, главное чтоб мимо живых людей. – Пока все не выстреляете - отсюда не уйдете. У вас есть пятнадцать минут, пока не вернусь. Может, двадцать.
Направился в сторону гражданского магазина. Так хотелось пойти следом - там, наверное, есть все. Глеб почти полетел за ним следом на крыльях ностальгии и любви к нормальной жизни, но за рукав дёрнул Андрей, уводя сквозь кусты куда-то.
– Мы.. чё?
– Они и без нас все выстреляют за пятнадцать минут. – бубнил, очередной раз зевая. – Сходи со мной.
– Куда? – нехотя плелся следом. С рукава Андрей аккуратно спустил руку к кисти, переплетая пальцы. Немного расслабил - уже более спокойно шли в неизвестном направлении. Под руку. Обернуться назад - кажется, никто даже не заметил исчезновения.
– Я, короче, в туалет хочу. Ебать, хуй успеешь, – спотыкается обо что-то, Глеб тянет на себя, лишь бы не упал и не уронил за собой.
А на обратном пути рассказывал, что вообще, конечно, про мины бред полный, ну вот кому нужна эта кучка бездельников, которые даже в дерево попасть не могут. А потом замер, почувствовав под ногами не сырую от дождя почву, а что-то покрепче. Глеб, метнув взгляд под ноги Андрею почти подпрыгнул на месте. И в голове моментом вспыхивал диалог с сослуживцем Мишкой, который рассказывал, что на линейке, той, когда Глебов телефон был к столбу прибит, Андрей кому-то тоже звонил. Пошутил, но два плюс два равно четыре, а не пять, дорогой Мишка. И дорогой Андрей, который сегодня, видимо, завтракать не будет.
– Стой, не двигайся! – резко закричал. Андрей встал равно, как по команде. – Накаркал, еблан блять, сказали же осторожней!
Смотрел Андрей панически, готов был впасть в истерику, но не двигался. Даже голову опустить боялся. Рассмотреть консервную банку, которая была выброшена не так уж далеко от мусорника.
– Глеб, Глебушка, ты блять, нахуй, не пугай меня, а? – краем глаза посмотрел под ноги. И правда не камень. Прикопаная в землю пластина, вот ещё и глубже вошла, когда Андрей наступил. Сейчас одно движение и рванет. – Ну нихуя же это не это...
Глеб смотрел соболезнующе. Пытался или не засмеяться, или не заплакать. Андрей не шевелился совершенно.
– Оно самое. Пожалуйста, стой, не двигайся, Андрейка.. – глянул в сторону, где сейчас слышны выстрелы. – Я за кем-нибудь сбегаю. Главное, пожалуйста, не двигайся!
Андрей судорожно кивал и во взгляде читалась мольба, типа, пожалуйста, родной, быстрее! Я ещё жить хочу, у меня столько всего впереди!
Глеб держался, чтобы не убежать вприпрыжку. И поделом ему. Простоит часик на банке и либо сам опомнится, либо Глеб его спасет. Вместе с Глебом на место является Данила. Несёт от него дорогими сигаретами и желанием поскорее закончить подготовку. А ещё исконно учительским желанием сказать "вы худший класс за всю мою работу". Только худшая рота. Худший отряд.
– Чё из кустов вышел? Автомат где? – хмуро смотрит. Солдат не пересчитывает - не его забота это, кто там поссорился и чьи остатки пойдут на удобрение. Успокоился в тот момент, когда автоматов как-то да досчитался. Андреев автомат подпирал дерево чуть дальше - свой Глеб держал в руках. – Хорошо, понял. – отбирает у всех оружие. Складывает. Пересчитывает дырки в центре, хвалит детей и, потрепав особо приглянувшихся за щёки, провожает до площадки к Серёге.
Передаёт, рассказывает, мол, вот! Красавцы, ровно в центр целые три пули загнали. Ну это пока, конечно, занятие пробное, чисто чтобы не улетали от отдачи автомата.
Сега смотрел с долькой гордости. А потом, прокашлявшись, приказал самим размяться минут десять и до посинения вокруг казармы бегать. Собой был доволен. Ещё ходил вокруг, доламывал несчастных детей, которым сгибаться и разгибаться было некомфортно.
– Мои хорошие вы.. – меланхолично заявляет, окинув взглядом подопечных. А потом казарму. – Знаете чё? Мне дед всегда говорил... Курсант должен стрелять как ковбой и бегать как его лошадь.
Хорошо без Андрея бегалось. И столовая без него такая... Родная прям. Два часа простоял и если надо будет – две недели будет стоять и с места не двинется.
Глеба совесть не грызëт, как и Андрея не грызла. А ещё больше радует то, что никто про Андрея пока не спрашивает. Стоит там, наверное, мысленно пишет завещание, молится, чтобы его красивые длинные лапти по всему полю не разлетелись. Завтрак даже вкуснее становится от этих мыслей.
– ...Глеб? – уже третий раз повторяет сидящий рядом сослуживец. Когда его величество Глебоба соизволил обратить внимание, всё-таки продолжил: – Ты ж это, – цокает ложкой по тарелке. – С Андреем всегда этим. Где ты его потерял?
– А вот не скажу. – загадочно отвечает и, снова заулыбавшись, продолжает завтракать. Вот есть справедливость в этом мире! Добро и месть всегда побеждает зло. На телефоне столько всего было... Но два часа с лишним стоять ровно, не двигаясь – достойное наказание, думает.
– Хорошо. Кстати, а ты уже был в наряде?
Всё внимание переключается на разговоры из разряда бытовых. Глеб спокойно обсуждает, что такое наряд, кто и почему туда ходит, кто за его выполнением следит и как. Кто-то ещё подключается к разговору. И ещё. И вот уже половина стола новобранцев обсуждает Серёгу, наряды и пары. Серафима не трогают.
Обсуждает, пока не начинает подвывать сирена. Первая учебная тревога, что-ли? Правда, судя по суматохе в коридоре и матерной тираде, несвязными отрывками долетавшей до солдат, никакая это не учебная тревога. Особенно чётко это понятно в тот момент, когда выходя из столовой чувствуется запах гари и видно, как из другого крыла казармы плывёт дым.
– Хули вы встали нахуй?! – завопил лейтенант кому-то в лицо, отдавая ведро. – Сука, нахуй, блять, воду тащи! Ебланы! Ебланы!
Паника передавалась воздушно-капельным путем. Никто не понимал что происходит. Бегали туда-сюда, таскали воду, пока снова кого-то покрывали трехэтажным матом и обещали кастрировать.
– А чё пожарных не вызвать? – задаёт резонный вопрос Кирилл, за что сразу охватывает от старших и, бубня "понял" – отправляется дальше таскать ведра с водой. Кто-то нёс бутылки, кто-то вёдра, кто-то пытался пробиться посмотреть, что случилось.
Подсмотреть, что и почему горит – не пускали. Что-то горело и грозилось сжечь всю часть, про пожарных начали орать все, пока прапорщик, дав по щщам последнему крикнувшему, не напомнил, как быстро приезжает пожарная машина. И что тушить одну комнату быстрее будет.
– Бля-я-я... – тянул Федя, только за голову не хватаясь. – Глеб, Глебушка, – на деле хватался за рядового. – Если Серафим приедет, ради всего, нахуй, святого, не пускай его сюда.
– Чего? – хлопает глазами наивно. Из окна валит дым.
– Он, блять, больше всего в жизни любит пиво и канцелярию, вот если чего-то из этого не станет...
Не договорил. Суетились все, конечно, не из-за Серафима. Полчаса суетились. К этому времени к части подкатывается машина, и Глеб, узнав в кудрявом мужике в гражданке своего старшего сержанта, зависает. Мимолётным образом в голове возник Федя, трясущий за воротник и умоляющий не пускать Серафима. Типа, сам аккуратно расскажет.
Пока никто не видит – подскакивает к своему возлюбленному командующему, под локоть берëт, разворачивает и совершенно спокойно отводит на несколько шагов куда-то прямо противоположно казарме.
– И тебе привет. – растерянно здоровается Серафим. Суету заметить успел, а вот причины не понял. – Чё там случилось?
– Учебная тревога. – абсолютно спокойно сообщает и уже тянет Серафима. Упёрся, как баран, и стоит, чуть ли не испуганно глядя на солдата.
– Как? Уже? Ëбана мать, я же, блять... Я блять... – выдирает руку из хватки Глеба. Глеб резко обнимает. Боже. Лишь бы не пошел на эту "учебную тревогу". – О-о-о... О-о-о-о-о... Мне пизда, да? Фëдор... Да?
Говорит быстро. Глеб кивает, думая, что Серафима это успокоит. Федя увидит машину и подойдёт ближе. Объяснит. Осталось дождаться Федю.
Но после кивка – вовсе отскакивает от Глеба и срывается в сторону казармы. Замирает, когда видит, как из окна канцелярии валит дым. Смотрит и не может с места двинуться. Его... его канцелярия... Мертва? Со всеми приколами, с теми тупыми обоями в дурной цветочек, с отвратительными, безвкусными желтоватыми шторами с кружевным узором? Этому всему конец?
Глеб боится подойти к Серафиму. Топчется на месте, пока Серафима в сторону сметает прапорщик и что-то говорит. Успокаивает, наверное. И правда: Серафим в жизни ничто так не любил, как канцелярию и пиво. А если ещё пиво в канцелярии, так на этом всё. Всё.
Лейтенант не помогает. Лейтенант Руслан Сергеевич бегает орать на всех – потому Федя и утащил друга подальше. А на горизонте маячил только Глеб.
– Рядовой! – после этого крика хотелось резко куда-нибудь сбежать. Ничем хорошим эта встреча не сулила. – Ты чё?
– Я это... Мне это... – делает шаг назад. За локоть хватают грубовато и тянут в сторону затухающей части казармы. Краем глаза можно увидеть, как Серафим, уткнувшись в плечо Феде, что-то бубнит. А потом скачет обратно к машине. Печально скачет, готовый по дороге окончательно расклеиться.
– Закрой рот и скажи, где ты был?! – дёргают снова грубовато. Приводят таскать воду, но ответа всё равно ждут незамедлительно.
– Типа... В туалете. – считает, повод весомый. Но спокойнее Руслан Сергеевич не становится.
– Ты бы, блять, ещё в театр сходил!
***
Тушение продолжалось долго. Неприлично долго. Документы какие-то забрали, ноутбук Руслана забрали... Сгорела вся красота, уют и принтер. Построили на линейке всех до единого. Собрали каждого, лично привели. От рядового до полковника, который планировал этот день провести дома. Наверное, с семьёй. Но сейчас стоял, полон негатива и претензий, смотрел на подопечных. Явно оторванный от чего-то более интересного и спокойного, нежели сгоревшая комната. По расписанию обед. Глеб представляет себе этот самый обед. Готовили вкусно. Не то, что в школе раньше. В школе не хотелось есть, а тут хочется. Может, потому что ещё более бесплатно, чем там. Видел перед глазами макароны с котлетами и салатом, а слушал злой голос полковника, отчитывающий каждого. – ... Пренебрегаем уставом, значит? – заключил его величество Геннадий. Пришлось сфокусировать на нём взгляд. – С этого момента, среднее звено живёт исключительно по уставу. Каждому от руки написать, блять, пятнадцать копий устава. Все, кто присутствовали в казарме! – взмахнул руками. Сдвинулся с места – начал ходить туда-сюда. – Кто не присутствовал – в наряд. Суточный. Дважды. – больше никаких излишних эмоций себе не позволял. Только ходил, считал убытки. – Думаю стоит напомнить вам, мои дорогие воздушно-десантные войска. Вы не детский сад и курить вам запрещено законом. Ещё раз услышу хоть от кого-нибудь вонь сигаретную – вылетите у меня! Под суд пойдете, скоты. На фоне мелькнул Серафим. Понуро прополз к окну канцелярии, держа в руках две гвоздики, и полный вселенской скорби и печали – возложил цветы на остатки своей главной в жизни любви. Пока между солдат шел шёпот и хихиканье, Геннадий Витальевич сначала на солдат смотрит, а потом переводит взгляд на причину смеха. Там уже Фёдор ответственно утаскивает своего лучшего друга рывком за сарай, оставляя две гвоздики лежать на подоконнике. – Обращаюсь к рядовым. – повернулся чётким, выверенным движением, заглядывая будто каждому лично в душу. – Если кто-то из вас курит – вы у меня улетите. Укатитесь отсюда в Сибирь, в ссылку. Ясно всё? Не слышу положительного ответа. Кто кивнул, кто согласился врассинхрон, чем вызвал ещё больше раздражения. По мере приближения полковника к лейтенанту – сам лейтенант белел. И по этому жесту можно было понять, что вина лежит на плечах лейтенанта. "Сигареты дай" – послышалось тихое с того угла. Отобрав синий Винстон у подопечного, достал себе одну сигарету, подхватывая зубами и подкуривая. От стресса только руки не тряслись. – Хули вы тут стоите? – со всей ненавистью к миру обратился к сбору полковник, голос которого звучал не так грозно из-за зажатой между губ тлеющей сигареты. – У вас обед. Пиздуйте, буржуи. Выдохнул облако дыма. Солдаты, собравшись в галдящую кучку первоклассников, ползли на обед. Надо же, покормят. Правда покормят! Надо же, не забыли. И готовили же повара, жертвовали собой, чтобы поели солдаты, пока по казарме распространялся дым. Сидели рядовые в столовой, гремели ложками. Котлеты невкусные сегодня, подгорели. А может осадочек от пожара остался, что всё горелым кажется. Но сидящий рядышком Кирилл сообщил, что котлеты правда подгорели. Чего-то не хватало. Или соли котлетам, или соуса, или чего-то... Какой-то такой незначительной детальки рядом, которая вроде всегда тут, а вроде оп... И нет её. Долго думать не пришлось. Когда никто не пихнул в бок, очередной раз шутя про развод, пришло осознание. Так вот, блять, какой части пазла не хватает. И правда же, наверное, стоит там. Пропустил все веселье армейское и стоит, молится. Не двигается. Это уже перебор с пытками – но уйти за пределы не дают. На разводе вообще чётко следят, чтобы никто не шелохнулся. Потому что полковник стоял рядом и курил, что означало "закопаю каждого". Серафим вместе с младшим командующим звеном красовался поодаль. Иногда поглядывал на свою родную-любимую канцелярию, всё ещё надеясь увидеть её целой. Хоть беги к нему да говори, что там девятый час стоит твой солдат и не шевелится, ждут пока его разминируют от консервной банки. Но грамотно пиздящего Серафима, соболезнуя чему-то, отправили домой, похлопав по плечу. Вот и укатилась последняя надежда оплакивать свою любовь. Всё. На этом Глеб теперь сам за себя и если Андрей вырвет ему ноги, руки и язык – никто даже не пожалеет. Думает, самое время. Самое время сбежать и забрать несчастного сослуживца с поля. Вот уже разворачивается в ту сторону, как прилетает болючий подзатыльник и грубое, до одури трезвое возмущение Серёги: "забыл где лево? Разворот и левой-правой до площадки". Уже солнце садилось, а вытянуть Андрея из ловушки так и не получалось. Серёга, когда отворачивался – Глеб обязательно оказывался в неудобном месте, чтобы сбежать. Жизнь вообще штука подлая, и вроде возьми да расслабься, да не получается.***
Стоял Андрей на консервной банке тринадцать с лишним часов. Смотрел пустым взглядом и думал, насколько дороги ему его ноги, красивое лицо и прекрасная жизнь. Как обнимет маму, когда вернётся из армии, как извинится перед Глебом. Пусть что угодно забирает, лишь бы привёл кого-нибудь спасти. Кричать не помогало, рыдать не помогало, молиться богу тоже. Оставалось ждать. Ждать, пока из-за листвы не появится Глеб. Выглядел он как какое-то там пришествие Иисуса. Шёл смотрел виновато. Но за его спиной подмоги не было. Сука, тринадцать часов бегал за подмогой и так и не добежал? – Андрей, тут такое дело, брат, – подходит ближе. Андрей требовательно, жадный до людей протянул руку к Глебу. Во взгляде читалась мольба о помощи. – Ну, короче, не на мине ты стоишь... Можешь спокойно убрать ногу. – единственное, что не закрывается от возможных ударов. Андрей отрицательно мотает головой. – Я не встану, не-е-ет, не-не-не, Глеб, блять, прости меня, прости, – на колени бы упал, да стоит ногой на воображаемой мине. – Я тебе что угодно, Глеб, прости, извини, пожалуйста-приведи-кого-нибудь. Отчаянное время требует отчаянных мер. Глеб за руку тянет на себя – Андрей визжит панически, жмурит глаза и вцепляется в Глеба. Тот не падает. Да, оседает на землю, почти на задницу, но держит Андрея в объятиях, пока у того сердце колотится. Цепляется за одежду, даже не бьёт. Будто заново родился. Дышит тяжело, будто другим воздухом. И молчит. Самое странное, что он молчит. – То есть, я весь день тут стоял, по жаре, по холоду-морозу, пока ты, скотина... Скотина... – хныкнул, утыкаясь носом в грудь и обнимая неестественно крепко. Глеб, извиняясь, целует в макушку. Гладит по спине, прижимает к себе ближе, перебирает отросшие пряди, снова целует в макушку. – Да, пока я, скотина... Ну, посмотри на меня? – тихо просит. Андрей отрывает сонно-уставший взгляд от груди и смотрит в глаза Глебу. Подставляется, пока целуют в висок, щеки, аккуратно держат и в целом дают улечься сверху так, как удобно. – Квиты? – Да. – заявляет без всякой обиды. Голодный, холодный, уставший. Отводит взгляд, когда лицо берут в ладони, ведут пальцем по губам. И прикрывает глаза, когда целуют. Извиняясь, с теплом. Глеб вёл поцелуй – вёл языком по нижней губе, приникая к чужому языку. Зарывался руками в волосы. Андрей отвечал не нехотя, отвечал устало. Отстранялся сам, снова утыкаясь носом в шею, прикрывая глаза и разве что не мурлыкая от пальцев, перебирающих волосы. – Похуй как ты это будешь делать, но неси меня. Я не дойду уже. Глеб кивает. Но нести не собирается – просто будет сидеть на холодной траве, мокрой от росы, и ждать, пока Андрей не встанет на ноги.***
Учения за пределами части стали чем-то более обычным. Как бы их не ненавидел Данька, второй физрук, он всё равно покорно должен заявляться в спальню каждую среду и четверг в четыре тридцать утра и поднимать солдат. Выводил он их снова, сонных с автоматами к деревьям, грубо ругался, когда в руки автомат брали неправильно. И Глебу всё-таки правильно всучил оружие в руки. Заставили. – Давай отойдём. – Андрей толкает бедром. Глеб стреляет ровно в мишень. Данила Владимирович гордо смотрит и треплет по кудрявым волосам, снова уползая в сторону гражданского магазина. – Покурить. Глеб? Когда угрожающая фигура теряется, Глеб опускает автомат и соглашается. Проходят сквозь кусты, ветки. На полянку. Андрея терзают флешбеки, Глеба никотин. Но в какой-то момент становится даже приятно – затягивается спокойно и, вздохнув дым в сторону, завершает рассказ о пожаре: –...Ну а сам курил. Андрею теперь понятно, почему казарма воняет дымом, Серафим что-то оплакивает, а все вокруг делятся вонючими духами. На обратной дороге тишину заполнить нечем. Андрей под ноги особо не смотрит. Особенно в момент, когда поворачивается к Глебу с язвительным вопросом: – Мин нет? – Ну давай. – отвечает обыденно. Несколько секунд Андрей размышляет над фразой и по всей полянке раздается тупой смех. Смотрят друг на друга, смеются. Смешно. Правда, смех утихает быстрее, чем начался. Андрей не говорит, что это шутка. Глеб тоже. Перестали смеяться, глядя друг другу в глаза. Шаг вперёд, почти синхронный – впиваются в губы друг друга. Глеб притягивал за бедра, сжимал задницу в руках, покусывал губы, поддразнивая, пока Андрей не перенял инициативу, напирая, проникая языком к языку Глеба, сплетаясь. Колено оказалось между ног – вот тут должны полететь бабочки, звёздочки, вот тут граница, которую переходить не стоит. Тем не менее, они проламывают её. Проламывают еë, когда Глеб прижимается спиной к стене уже в том же самом сарае. Пока Андрей спускает от губ к шее. Хочется раздеть догола – стянуть эту несчастную синюю спортивную кофту, полосатую тельняшку. Глеб давит на плечи – Андрей становится на колени. Стаскивает с Глеба спортивные штаны, смотрит снизу вверх – в глаза. Немного тормозит, прижимается к члену губами сквозь белье, горячо выдыхает, пока Глеб прикусывает губу, опираясь на полочку. За спортивками стягивает трусы. И смотрит так же, ластится к руке, когда Глеб аккуратно запускает пятерню в отросшие патлы. Взгляд всë цепляется за заклинившую открытой дверь. Глеб выглядывает, пока не начинает плыть взгляд от прикосновений. Андрей аккуратно ведёт по всей длине пальцами, следом за ними – языком. Обводит головку, аккуратно берёт в рот, пока рука на волосах сжимается. Готов цыкнуть на Глеба, мол, я сам. Глеб хотел вести. Чтобы Андрей не игрался, чтобы давился и жмурил глаза. Рука Андреева упирается в стеллаж у Глеба за спиной. Андрей берёт глубже, обводит языком, пускает за щеку и, всё-таки жмуря глаза, совершенно по-кошачьи. Насаживается ртом больше, до глотки, пока Глеб прикусывает руку. Вжимается в стеллаж, простанывает. Андрей втягивает щеки, активно двигает головой. Не реагирует, когда сжимают волосы, не замедляется. Глеб, может, рад бы что-то сказать, да на очередном движении заливается стоном, сильнее сжимая крашенные пряди. Отстранился, сначала дальше отсаживаясь, затем вовсе поднимаясь. Ждал Глеба, пока тот натягивал обратно белье со штанами. – Ну чё ты. – Глеб улыбается как-то злорадно. Потому что меньше тупить надо. Андрей сплевывает куда-то в траву и зачесывает волосы обратно, назад. В ответ даже не упрекнул. Идти обратно не хотелось, но потеря двух лохматых – более заметная, чем одного. На вопрос "где вы оба были" ответили такое нелюбимое для всех старших "в туалете". Что делали в туалете вдвоём – никто не спросил, да и Данила, в целом, не нашелся что ответить, просто смотрел с немым укором. Автоматы проверил, пересчитал оставшиеся в ящике пять патронов и, всучив их кому-то, с серьезным видом обращается к отряду, часть из которого направляла друг на друга незаряженные автоматы, бубня "пиу" – Обернулись все, эу! – присвистнул для того, чтобы внимание обратили. – После окончания стрельб боевые и учебные патроны должны быть приведены в исходное состояние, это на вашей ответственности. Ферштейн?
Примечания:
гъхе
