А у меня в роте...

      Время тянулось долго. День сменялся следующим, нудная лекция о том, кто за кем следует по чинам сменилась не менее нудной про парашюты. Андрей совершенно не реагировал, когда его пытались разбудить ещё до окончания бубнения какого-нибудь дяденьки на первых рядах. Даже если звали.       Глеб, сидящий на один ряд ближе, немного побелел после фразы "ну, может, конечно, не раскрыться". Клял отца, дядю, военкомат и Андрея всеми русскими, французскими и иными проклятиями, разве что порчу на понос не навёл, сидя на паре.       – А как это "не раскрыться"? – Кирилл из их отряда интересуется вполне по-тупому. Глеб не видит, но уверен, что взгляд у него донельзя серьёзный. После подобной информации в целом трудно сформулировать вопрос нормально.       – Ну вот так. Дёргаешь, а падать не перестаёшь. Может, с дыркой парашют попадется. – обыденно рассказывает, облокачивается на стол, с абсолютно пафосным и невозмутимым видом оглядывает всех. – А кто много пиздеть будет – специально получит дырявый.       По аудитории прошёлся нервный смешок.       Дверь, резко распахиваясь, столкнула поднявшегося лектора куда-то вовсе за стол. Прогремела дверь громом среди ясного неба и ещё громче гремела недовольная мина полковника.       – Рота подъём, блять! – завопил, приметив нескольких спящих. – Галёрка завтра в моем каби... – вспоминает канцелярию и вздыхает очень, очень тяжело. – Тут же будет пересказывать всю сегодняшнюю лекцию слово в слово.       Волна возмущений задних рядов отдавала агрессивным перешёптыванием и бубнежом "да пошел нахуй".       – К сути. Все помнят, что за праздник девятое мая? – молчат. – Ещё раз спрашиваю, девятое мая все помнят? Амнезия быстро нарядами лечится, к слову. – на этом моменте девятое мая вспомнили все и начали наперебой друг другу рассказывать, кто кого победил, когда и зачем напал и как празднуется. – Ну, школота, поздравляю вас, на нашу новую часть приедет поглазеть его величество... – взгляд поднимает к потолку.       – Путин..? – скромно спрашивает прятавшийся за столом лейтенант.       – Сплюнь! – перекрестился, сплюнул по три раза через каждое плечо, постучал по двери. Фарафонов бросает недовольный взгляд на подопечного, затем ещё более недовольный на недосолдат. – Ну, почти. Во-первых, канал Федеральный. Будут ваши сонные мордашки растыканы по телевизорам всей страны. – во взгляде читалось обречённое "и моя мордашка тоже будет по всем телевизорам". – А во-вторых маршал собственной персоной. Федоров Мирон. – переглядываются. Кто-то понял, кто-то сделал вид что понял, из угла вовсе спросили, смертельно ли это. – А слушали бы, знали чины, не тупили бы здесь! Бездари, вашу ж дивизию...       Дверь хлопнула. Дальше продолжать информирование в том же темпе было сложно. Из мелких – никто ничего не понял, а лейтенант переваривал информацию. Андрей хотел бы лечь доспать, правда, просто так сидеть солдатам в жизни не дозволено.       Вернули подопечных Серафиму. Серафима, в связи с отсутствием канцелярии, найти было тяжелее обычного: за деревом не курил, в сарае его мобильный не ловил. Где он прятался на этот раз – старшие дипломатично промолчали, так же дипломатично промолчали, почему у их сержанта недовольная рожа и синяк на виске.       – А зачем мне.. – взгляд Серафим переводит на младшего лейтенанта. – Эти... Чё-то опять не так? – голос становился более тревожным.       Полусонный Андрей переслушивал то же, что сказал полковник, но из уст очередного лейтенанта, укладывался головой на плечо Глебу и считал сослуживцев, как овец. Хотя это, скорее, бараны, которые не хотят, чтобы их снимали.       Андрей тоже в восторге не был, но чисто теоретически – из этого могло бы что-то выйти. Не вернули бы, конечно, в универ пары проёбывать, не вернули бы домой к маме, где основной проблемой был сильно горячий борщ или слишком маленькая сдача в магазине.       Глеб понимал, что вся эта тема и его коснётся, но упорно делал вид, что совершенно к этому не причастен. Можно же, если что, от камеры спрятаться. Круто будет. Он вроде есть, никаких претензий.       – Слушаем внимательно. – мрачный Серафим обращается ко всем солдатам. Смотрит, кажется, четко на Глеба. А может на Андрея у него на плече. – В стороне никто не остается, участвуют все. Свободное время теперь свободная репетиция. Намёк понят?       – Это намёк? – откликнулся очередной кадр. Серафим пригрозил, замахиваясь. В тот же момент намёк был понят.       – А теперь, давайте честно. Из вас кто-нибудь петь умеет? – переглядываются. Кто-то руку поднял. Опустил. Поднял и опустил. Колебался и вовсе спрятался за всех. – Никто? Все, блять, будут малярами-штукатурами? Как раз позагораете, пока будете бордюры белить.       На этот раз нашлись желающие петь. В первых рядах был Андрей. Глеб, решая не упускать возможности что-то репетировать с Серафимом, тоже пробился вперёд.       – Так в части же бордюрок нет? – кто-то поднимает руку явно для вопроса. Все затихают. Серафима информация ничуть не смутила.       – Извести тоже нет. Это полностью ваши проблемы, где побелку искать, чем разводить, как и что белить. Вы ещё траву не красили? – мотают головой отрицательно. По виду Серафим сейчас слезу пустит от ностальгии. Вздыхает. – Потом отправлю. Поймёте, что это такое.       Искать известь никто не хотел – петь моментом научился бы даже немой. Но немых в части не было, в части Серафим видел недалёких, лохматых и ленивых. Иногда кадры его отряда выбивали комбо три из трёх. Сейчас эти кадры влипли в Серафима под пристальный взгляд ещё десяти, наверное, человек.       – Репетировать с вами будет Фе... Прапорщик Фёдор Дмитриевич. – лохматых от себя оттолкнул. В глазах читалось недопонимание. – Гитару притяну. Умеет играть кто?       – Я вроде умею, – аккуратно начинает Андрей, совершенно не стесняясь толпы и снова прилипая. Серафим снисходительно ведёт по отрастающим патлам. – А можете напомнить, пожалуйста? – дипломатично напрашивается на индивидуальный урок.       – Всё к прапорщику. Под моим руководством только влажная уборка от угла до угла и... Ладно, вам нельзя. – приобнимает Андрея, будто сына. Глеб рядом топчется. Наглости подлезть так же не хватает.       – Что нельзя?       – А вот потом, если после дембеля останетесь – узнаете. – растянулся максимально довольной улыбкой. В глаза ему заглядывали двое, остальные просто ждали чего-то. Помилования, например.       – А что-то кроме гитары с песней будет? – Глеба столкнули чуть дальше. Глеб взглядом выжигал в человеке дырку.       – Мы с Федей стриптиз и тверк предлагали, но никто не поддержал. – Андрея всё-таки отпускает. Возмущения не следует – возвращает в толпу. Хватит сюсюкаться.       Переглянулись. Кто-то самый борзитетный грозовой тучей возник поближе.       – Чё, сёрьезно?       – Чё, еблан? – отвечает наиболее грубым тоном. – Если сильно хочешь – можешь попробовать, но, блять, не на камеры.       – Нет, я... – всё-таки сбавляет обороты. Но Серафим сбавлять явно не собирается. – Может есть ещё что-то?       – Могу к Владу направить, ему людей на сценку не хватает. Подойдёшь на роль стены блять.       На том расходятся. Серафим при себе оставляет пятерых самых, якобы, талантливых, оставшихся посылает либо по остальным сержантам пройтись, спросить, что делать, либо искать побелку в сарае.       – На гитаре только Андрей? – никто боле не решил показать свою любовь к музыкальным инструментам. Серафим хотел уже было переходить к следующему пункту списка:       – И я могу.       Внутри тревогу била адекватность, мол, дурак, ты, блять, не умеешь. Другой засранец вопил, что брынчать можно быстро научиться.       "Ясно", – заключает Серафим и отпускает остатки солдат дальше. В данном случае, на обед.

***

      – Вид при себе иметь опрятный. – командует на будущее лейтенант Руслан Сергеевич. Застывшие солдаты информацию переваривают. Раз переваривают, значит хотя бы услышали. – Панамки ваши, блять, где?!       Переглянулись. Панамки никто не носил по разрешению сержанта – дабы не проебать где-нибудь по дороге, оставьте аккуратно в тумбочке. Вот и оставили в тумбочке. Сейчас успешно запугивались лейтенантом.       – Нам разрешили... – робкий голос из шеренги солдат. Болтающего усмирили злобным взглядом.       – Молчать когда разговариваешь со старшим по званию! – Руслан слушать не желает. Строгого взгляда удостоились все, кто находился на эдакой линейке. – У вас неделя. Одна неделя на то, чтобы наизусть выучить устав и не раскрывать рот пока не попросят. Первый раз на свет, блять, родились?       Отпустили. Криков за день Андрей слышал больше, чем за тот несчастный месяц службы. А то и за последний год, наверное. Глеб в жизни не удивлялся абсолютно ничему. Вдвоём сидели на Глебовой кровати и в целом соображали, как дальше жить. Панамка, как выразился товарищ лейтенант, сидела слишком неудобно и казалась лишней. Да и не носил никто, зачем, казалось бы, начинать?       Банный день всё-таки, тряпку в руки и одной ногой полы мыть, другой в тумбочке убирать, параллельно перестилать кровать и стирать вещи.       – Чё-то хуйня по-моему. – Андрей вертит в руках голубой берет. Думает. Потом взгляда удостаивает Глеба. – Лучше б внатуре панамки подсунули. – обиженно теребит шнурочек, затягивающий саму панамку туже. Вот если б Серафим отчитал, было б понятнее. Правда, прослушал бы, что нужно сделать. Отчитал и отшлёпал. Глеб будто следит за ходом мысли. Рентгеном видит похабщину в голове Андрея.       – В жопу тебе подсунут их. – отбирает свой берет из чужих рук, не намереваясь боле размышлять.       На этом моменте становится понятно, что Андрей свою шапку где-то оставил в гордом одиночестве.       А где? Руками шарит за спиной сначала спокойно. Положил назад, наверное. Оглядывается резким жестом. Смотрит вперёд на свою кровать. Поднимается – нет, не сидел на ней.       А в следующую секунду панически ползает под кроватями, в тумбочках, перепроверяет Глебову. Свою предусмотрительно подписал каким-то маркером изнутри. Глеб смотрел возмущённо. Максимально возмущённо. Искать и не думал помогать: просто с самым довольным видом, из всех возможных, следил за паникой. А когда паника и суета почти переходила в истерику, типа, "блять где шапка" – Глеб из доброты душевной решил помочь. Аккуратно заглянул в тумбочку снова, отвернул одеяло чужой кровати...       – Ты зна-ал, – Андрей тянет обиженно. Берет резво забрал с постели и умостил на голове, придавливая чёлку ко лбу так, что она начала спадать на глаза и закрыла обзор. – Ты хотел что? Чего ты хотел этим добиться?       – Я не знал. – в ответ на давление выдаёт максимально спокойно: – Сам виноват – не смотришь, что застилаешь.       Казалось, Андрей глаза выцарапает. Смотрит возмущённо и, развернувшись на гордые сто восемьдесят, упирается в кровать. Тормозит, делает шаг в бок и решает всё-таки помочь Кириллу, единственному человеку, решившему протереть подоконники и полить цветы.       Судя по явному нежеланию работать – помогать Андрей собирался своим сияющим, блистательным присутствием. Никто не возражал. Глеб тем паче: самозабвенно бездельничает, разглядывает потолок, подобно Андрею на парах, рисует какие-то цветочки-хуечки на листе, вырванном из тетради.       Хлопает дверь.       Оборачивается вся рота – отчего-то бросают все дела и устремляют взоры на Серафима, отправленного проверить чистоту.       – Живёте как свиньи в берлоге бля... – окидывает взглядом комнату.       Глебу девать свое искусство некуда. Хоть сиди жуй свои хуёчки, чтобы пизды за них не получить. Бумажку загоняет под тумбочку. Не достанет так не достанет, не очень-то и хотелось продолжать картину.       – Подоконники моем вместе с окнами. Но окна отдельно от подоконников. – Серафим аккуратно приобнимает Андрея. Кирилл такой чести не удостоился. – Рядовой Мисан, цветы завяли. Кактус выбросить, вот этот... Что это за хуйня? – за колючку тянет упавший набок кактус, пытаясь поднять. – Это... Так и должно быть? – полный серьёзности выглядывает куда-то на Глеба, коль близстоящие совершенно не реагируют.       Глеб сидел с ручкой в руках, ничего не делая. Без листа бумаги или тетради. Вместе с Серафимом смотрели на предмет канцелярии, пока сам Глеб всё-таки не опомнился:       – Подвязать надо. Вот. – подскакивает таки, ручку в землю втыкнул. А привязать было явно нечем.       – Займитесь этим, короче. – сержант махнул рукой на садовников, втроём толкающихся возле кактуса. С важным видом хлопал чужими тумбочками. То ли проверяя наполнение, то ли проверяя чистоту – особо никто не понял. Ради Христа и всего святого – не спрашивали.       Сержант у кого-то отобрал пачку сигарет, у кого-то нагло упёр шоколадку. В целом потери в их комнате были минимальными, не считая того, что Глеб проворонил последний почти чистый лист и единственную ручку, нагло украденную в военкомате ещё на этапе криков в кабинете перед родственницей.

***

      Предохранители на пистолетах щелкали красиво. Данила Владимирович влюблённо щёлкал туда-сюда им, потом, переводя слишком спокойный взгляд на солдат, громыхнул выстрелом в воздух.       Выдержки хватило не у всех: кто-то дальше стоял по стойке смирно, кто-то испуганно назад отскочил.       – Шпана, ради бога, на этот раз – не потеряйте блять нихуя, как прошлые. Или позапрошлые... Солдаты... – вертит в руках пистолет, чешет репу, будто из неё высыпется ответ. Ответ не высыпается, время тикает, предохранитель щёлкает, самый перепуганный бледнеет. – Бестолочи.       – А мы? – подаётся писк из толпы, полный надежды на лучшее. Данила пытается найти источник пищания, но безуспешно.       – А вас я ещё не знаю. Девятое мая на носу, вот. А вообще у нас с вами целый год! – разводит руками воодушевлённо, пока ещё не разочарованный и полный энтузиазма. Кто-то дёргается снова. – Если никто никого не подстрелит – будет прекрасно. Может, подружимся с вами.       В полшага оказывается рядом с шеренгой, половину перетрепал за щёки. Второй физрук был явно энергичным. Местами с перебором сентиментальным. По достоинству жест красных щек, кстати, никто не оценил.       – В любом случае, – из кармана выудил ножик. Подскочил к дереву, рисуя мишень. Резкими движениями порой пугал рядовых, те отскакивали или просто вертели головами до щелчка. – Вот. Этого противника нужно срубить. Цель ясна?       – Не очень. – Глеб, подобно их общему инструктору, щёлкает предохранителем и наводит на мишень. Примеряется.       Данила, испугавшись такого жеста, отошёл чуть дальше от дерева. По-хозяйски поправил Глебу руки, чтобы держал правильно. Вот как научится – так пусть хоть левой нижней пяткой стреляет.       – Если цель не ясна то давайте попробуем подумать. – сжимает руки Глеба, почти дыша в шею. – Блять, ты чё, держать оружие в руках не научился?       – Когда бы?! – выкрикивает. Андрей меняется панамкой с кем-то ещё. Чья-то оказывается крупнее. Логично. Андрееву головешку легко можно было расколоть чужой. Потому стычек в коллективе больше не было. Да и потому что отплыли с Глебом одиноким айсбергом от ледника сослуживцев и поплыли к Титанику Серафима.       – У тебя занятий сколько было, блять, еблан? – оружие вырывает из рук рядового. – Столько же, сколько у всех. Лепёхин, хуйни как положено. – заявляет с гордостью, требуя у одного из солдат.       – Горепёкин, – недовольно поправляет свою фамилию. Потом спокойнее продолжает: – Патронов не выдали, товарищ... Товарищ Данила.       – Да как это не выдал? – проверяет магазин пистолета. На месте. Может совсем осинел?       Ветер очень агрессивно срывает листья. Глеб берет придерживает. А с массивного явно мужика, объясняющего, что размер головы не главное, слетает Андреева шапка.       С криком "о, птица" начальник военной подготовки стреляет в берет. Как раз собирался проверить, окосел ли за службу, али такой же меткий.       Выстрел. Дважды.       Гробовая тишина. У Данилы реакция правда очень хорошая. А у ткани хуёвая. Перепуганный Андрей смотрит на шапку. Доигрался, значит. Под пристальные взгляды аккуратно подбирает дырявую панамку с земли и смотрит.       Крупный калибр, такие красивые... Дырки на всю шапку. Чинить это добро уже никак не получится.       – Бля-я-я... – потерянно тянет Андрей. Взгляд перебазировался на начальника с пистолетом. Потерянный и обречённый взгляд. В ответ встретил не менее потерянный. Но жалеть никто никого не собирался.       – В наряд вне очереди. – агрессивно хмурит брови военный физрук, явно стремясь сбросить ответственность. – За шапку и за игры. Здесь вам не тут, ёпта муха.       Андрей ни бэ ни мэ выдавить не может – моргает красивыми глазками и тянет шапку. Глеб отступает чуть дальше. В толпу. И берет готов до подбородка натянуть и удушиться им. Лишь бы не сделали решето, как с Андреевым обглодышем.       – Зашьёшь потом, не ной. – за локоть тянет Андрея, всучивая ему пистолет. – Давай, пока я на ветку не повесил и мишенью не объявил. Или тебя.       Оружие в руках Андрей сжал крепче. Обиженный солдат, конечно, жуть в чистом виде, но раз в десант загребли – то с котелком проблем не имеет. Хлопнул рядовому по плечу и с важным видом решил внезапно поправлять всех остальных.       Глеб ближе не подходил.

***

      – Ну, – в ответ на не шибко длинный монолог про шапку, Фёдор пожимает плечами. Прапорщик так же с важным видом руководит нарядами. – Если тебя наказали ни за что, то радуйся, что ты не виноват. – усаживается на подоконник. Андрей на швабре проезжается и едва ли не ложится на пол звёздочкой. Ложится солдатиком и, повернувшись, смотрит в потолок.       – О, какая радость. Теперь мне нужно зашить половину берета. – язвит. Фёдор любезно подталкивает в бок. Будто требует встать. А может не будто. – Да не буду я ничего тереть.       – А чё, сильно продырявили?       – Половину. Кстати, – рывком поднимается и садится. – А репетировать когда? А с Серафимом?       – Ну, – улыбается довольно, глядя на Андрея. Обидно, конечно, Фёдору: за Серафимом двое, за Фёдором, вроде, ни одного. Но всё равно рад за друга. Вдвоём не стрёмные, не тупые вроде. Однако в свете последних событий понимает, что вопрос спорный. – Вы, конечно, должны были со мной репетировать...       – Пожалуйста! – перебивает, поднимаясь на ноги. – Товарищ прапорщик, ну очень надо. – подскакивает поближе. – Очень.       – Будешь должен.

***

      Самый дальний кабинет по коридору десять раз налево был успешно украден Серафимом. Даже младший сержант Кособуцкий такого золота не урвал и репетировал со своими то на улице, то где-нибудь... Где-нибудь. Серафим не следил. Да и в целом не был уверен, что евойные солдаты репетируют, а не оттирают все цвяточки на полу и стенах.       В конечном итоге, как посчитал Серафим, поюще-завывающих оказалось двое. Ни на какой солдатский хор надеяться не стоило. Брать нужно голосом, а не числом.       – Серафим! – воодушевлённо выкрикнул Андрей, но на шее всё-таки не повис. Затормозил ровно перед сержантом и улыбался довольно. Дальше мысль не продолжалась.       Солдат усадил по столам. Ждал, пока те насмотрятся и, спустя несчастные десять минут, переглянутся.       – Мы ж петь будем, да? – совершенно спокойно спрашивает Глеб. Удобнее усаживается на столе. Андрей тоже сдвигается к середине.       – Ну это зависит от ваших вокальных данных, – голос у Серафима серьёзный. Неприятно серьёзный. – А так, типа, да.       После очередного взгляда на свою команду Серафим решил, что брать нужно или чувствами, или оригинальностью.       – Про десант песни какие-нибудь знаете? – Серафимка решает всё-таки спросить.       Его солдаты явно копаются на задворках памяти, перерывают весь русский рэп в поисках десантников. Лицо становится печальнее, прогнозы хуже... Пока не случается чудо – Глеб, оказывается, вспоминает.       – Мат есть?       Глеб отрицательно мотает головой. Если десант в тексте хвалят – значит, пусть учат эту песню. На том первое занятие окончилось.       Второе занятие проходило по майскому солнцепёку в тени сарая. Ключи были потеряны, хотя сержант ставил на то, что их кто-то спёр. Серафим пересчитал своих двоих солдат, удивившись, что ряды не поредели. Из дома любезно принес гитару. С заклеенной пластырем трещинкой на грифе. А вторая, как представил потом - гитара прапорщика. Будто вчера купил, но видно след от содранной наклейки. Серафим с довольным видом сам указал, что вот это вот липкое пятно из-под стикера - это его стикер. Форма весьма неоднозначная.       – Спойте хоть, чё придумали.             Переглядываются. А дальше на весь двор, по беззвучной команде Глеба, затягивают трогательную песню: Вы – мужики крутые, Да вы вообще другие, Блин, так рисково, и манит, точняк, Сделать, как вы, вниз первый шаг...       Дальше Серафим перебивает. Смотрит круглыми глазами на солдат и переспрашивает, точно ли там нет мата и что вообще за шутки такие.       Где-то за спиной с довольным видом хихикал Фёдор, медленно приближаясь к лучшей, за всю проверку боевой готовности, репетиции.       – Ну чё ты, пусть допевают. Ещё в две гитары - вообще ахуенно будет. – приобнимает старшего сержанта за шею. – Оригинально. Остроумно.       – Остроумно было петь это толпе геев, – недовольно перебивает Серафим. Влетит-то не Фёдору. Хотя и ему может.       – Ну тут похожая ситуация, чё ты.       Серафим спорить не собирался. Фёдор песню утвердил. Оригинально, сказал. В духе ВДВ. Андрей пытался понять, в чём подвох. Глеб с видом победителя разглядывал в руках гитару, пока не выдернули и перевернули грифом в другую сторону.       – Если левша можешь и так, конечно, – Фёдор больше не крутил инструмент. – Ты играть-то умеешь?       По молящему взгляду было понятно, что нет. Серафим, совершенно не глядя на чудовищ, заявил, что умеет. Видимо, искал аккорды – другого оправдания не было. А потом продиктовал куда пальцы ставить, для особо одарённых.       Глеб судорожно зажимал струны. Думал, пальцы себе ими нашинкует. От напряжения невольно начала дрожать кисть и улыбка на лице. Серафим не смотрел на солдат – слушал, как звучит оригинал. Фёдор взглядом заставлял Глеба бледнеть.       – Короче, Андрей ты начинай, у тебя мягче будет. – отдирает телефон от уха. Переводит взгляд на Глеба. Хмурится и командует: – Отойди в тень, ебнешься с солнечным – спасибо никто не скажет.       Солдат послушно отходит в тень, но свой классический цвет на лицо не возвращает. Андрейка вроде разобрался, как играть. Под пристальным надзором двух старших по званию наигрывает спокойно. А потом оба взгляда переключаются на Глеба, у которого несчастный инструмент вот-вот покинет руки. А дух покинет тело.       Глеб нервно сглатывает. Ну что сложного, взял да провёл. И правда – взял и провёл. Более противного звука в жизни не слышал. Попросил минутку вспомнить, что и как.       Всю минутку на него смотрели. Особо с довольным видом смотрел Андрей, понимающий, что гитара останется только в его руках. Глеб бьёт по струнам, отчаянно пытается, но единственное что получается – это вывести Фёдора, чей инструмент так безжалостно насилуют. Отбирает из рук, смотрит несколько секунд.       – Бля. – коротко выражает свое огорчение Серафим. С Фёдором переглядываются. Глеб нужен. Один Андрей вообще не дело. Запрягут что-то ещё делать. И Андрея, и Серафима. Да и разочарует же, Яныча-то.       – Ну, знаешь, – Фёдор щурит глаза довольно и хитро. Серафим совершенно не понимает, как эту ситуацию можно спасти. – У меня был более ответственный инструмент... Для него нужно очень много практики... – кроме Фёдора идею никто не понимает. – Не то, что на балалайке брынчать. Серафим, ну помнишь, прошлое лето, самый конец?       Обменялись загадочными взглядами. Серафим поперхнулся смехом и ответственно кивнул.       – Почти. Думаю, Глебу подойдёт. Я уверен, что он будет отменно играть на этом инструменте. Просто гитара плохая. – с важным видом кивает. Фёдор обиженно хмурится, мол, не перегибай за мою гитару. И исчезает из поля зрения на пять минут.       За эти пять минут Глеб от ужаса не отошёл. Опёрся на сарай и пару раз вслух сказал "аминь".       Вернулся Фёдор с бубном. Всучил Глебу.       – Давай. На тебе будет важное соло, Глеб. Не подведи. – Серафим смотрит серьёзно, хлопает по плечу.       – Какое соло? – тряхнул бубном. Звук специфичный и под крутых мужиков, которых они собрались исполнять с Андреем, совершенно не подходил. – На этой... На нём и фоном играть такое себе.       – Нет! – возмущённо вскрикивает. – Вот эти гитары – это всё хуйня. Самые великие люди играли на бубне. Их имена останутся в сердцах и истории...       Фёдор не знал, где Серафим брал сценарии к своим душераздирающим речам, но поддакивал. Смотрел ответственно, потом выдал:       – Ну давай. Сыграй нам, покажи свой талант!       Глеб закатывает глаза. Трясёт бубном, смотрит на Серафима с Фёдором. Лица такие... Вслушиваются. Оценивают. Кивнули друг другу пару раз.       – Стой. – перебивает Серафим. – Вот что-то не так. Не понимаю что. – смотрит на Фёдора. Складывают руки на груди.       – Наверное, надо на октаву выше. – со всей серьёзностью заявляет Фёдор.       – Думаешь? Как по мне тут совершенно другое настроение нужно... – кивают друг другу. Глеб разглядывает бубен в руке. Может правда чего-то не понимает. – Ну конечно! Ебать тебя за ногу, дурак блять, – забирает бубен. Переворачивает и возвращает. – Ты же ля минор играешь! А там вылитый до мажор.       – Точно, – выдавливает Фёдор, разворачивает спиной. Делает шаг от репетиции, со спины просит продемонстрировать мелодию на этой тональности. Плечи дрожат.       Развернувшись, делает вид что слезу пустил.       – Она! Серафим, это она! – берет за плечи, обнимает крепко. Серафим так же смеётся одним дрожанием плеч. Со стороны выглядит как истерика двух музыкантов.       Глеб стоит с бубном. Заёбанный его звуком, продолжает трясти. Серафим с Фёдором продолжают трястись. Андрей в суть не вникает, не лезет и своим сдавленным смехом не перебивает никого. Не смешно только рядовому Викторову. Трясёт бубен.       – Стой, нет, не то. – разочаровано забубнил Серафим. Обнял за плечи Глеба, забрал инструмент. – Вот звук похож, но души в нем нет.       Прапорщик несколько секунд втыкает в сказанные слова, потом кивает. Выдирает из рук старшего сержанта бубен и руководит:       – Вот как от сердца! – встряхивает всей рукой. – От бедра. От души. Ты всего себя вложить должен в этот бубен! Это же тебе не гитара!       К этому звуку Серафим на колени падает. Глеб отскакивает подальше.       – Да! Да! – подползает ближе. Фёдор с большим энтузиазмом трясет ебучий бубен. Звук один и тот же. Глеб готов поклясться, что никакая тональность, октава и душа там не поменялась.       – Хорошо, давайте попробую... – сдается, понимая, что в музыке не понимает ничего. А может меняется, и это заметно только со стороны профессионального опыта.       Трясёт. Старшие чины задумчиво кивают.       – Блять, слушай, я ж его не настраивал... – Фёдор косо смотрит на Серафима.       – Кого? Бубен? – Глеб смотрит то на одного, то на другого.       Андрей ставит гитару и отходит за сарай. Цирк продолжается, зрители довольны.       – Именно, родной, – Серафимка снова отбирает инструмент. – Ты никогда не настраивал бубен?       – Давай я научу? – подхватывает Фёдор. Хочет выхватить бедный инструмент, но не дают.       – Нет, я сам, – протестующе уворачивается. – Нужно показать ребенку!       – Давай я, ну мой же.       Чуть не подрались. Глеб вообще никак не встрявал, пока по голове тем же бубном не прилетело.       – За что?! – упирается спиной в сарай. Айкает, когда прилетает ещё раз.       – Это инструмент души! – всучивает снова в руки. Андрей возвращается, подбирает гитару, вытирая глаза. – Нужно на частоту твоего сердца настроить, понимаешь? Давай. Пробуйте теперь вместе!       Отступили. Глеба боле не пытали. Оркестром погорелого театра руководили вдвоём и он явно фальшивил. Бубен был лишним но отказываться от этой идеи нельзя. До конца нужно довести.       Кивают друг другу с самым серьёзным видом.       Вторая репетиция была проведена даже почти успешно.

***

      На девятое мая все, кто был выше рядовых, бегали сломя голову, паниковали. Вся паника передавалась воздушно-капельным путем. А для тех, кого такой способ не брал, был отдельный способ: подзатыльно-пинательный. К девяти Андрей думал, что стёр руку до локтя о струны, Глеб готов был поклясться, что вытряс всю душу, Серафим зуб давал, что на самом деле у них ничего не готово.       – Шапка где, блять? – Серафим обращается к Андрею – для того, чтобы он понял, что обращение именно к нему, даёт на всякий случай подзатыльник. Андрей начинает прятаться и смотреть аккуратно, выглядывая из-за рук.       – Тут такое дело... – начинал рядовой. У Серафима начинало прихватывать сердце.       – Говори пока ответ из тебя не вылетел с моей помощью! – замахивается ещё раз. Андрей скукоживается изюмчиком, садится на корточки. И всё-таки продолжает:       – Мне её прострелили. Продырявили..       – Там вообще шапки не осталось. – абсолютно спокойно продолжает Глеб, продолжая трясти бубен.       – Я тебе знаешь куда засуну эту хуйню? На сцене будешь трясти. – зло топает, топчется на месте, делает пару кругов. Андрей не поднимается. Смотрит несколько секунд на берц на Серафимовой ноге и решает, что лучше отойти подальше.       – Я если сейчас перестану, – голос Глеба становится печальнее. Серафим хочет посожалеть, но увольняться не хочется. Так ещё и на дервы действуют. – Я потом не смогу.       – Ну в другую руку его возьми! – вдох-выдох.       Кричали ещё друг на друга по иерархии злости ближайший час. А потом траурно замолчали, когда в часть явилось телевидение и маршал. Андрей представлял это иначе – вот, приезжает карета, из нее вальяжно выходит мужчина с усами, шпагой и револьвером.       Ни шпаги, ни револьвера, ни даже кареты у маршала не было. У маршала было три интервью на входе и два по дороге в казарму. Вокруг всей толпы кружился полковник, в своем вальсе тоже втыкнул свою перепуганную рожу в камеры.       Рядовых усадили. Поснимали, как они пишут лекцию, как эту лекцию рассказывают. Глеб на задних рядах делал вид, что его ручка не подпирает кактус в солдатских покоях и что у него есть ещё место на бумажке с хуечками. Андрей упорно открывал глаза, пытаясь не заснуть.       – После лекции на тропинку. – бубнит Генныч из-за двери. Когда камеру переводят с солдат на полковника, тот полностью влазит в комнату, смотрит серьёзно и заявляет: – Вынужден напомнить, – Мимолётный взгляд в камеру. Анализ, всё ли делаю так. Кивает сам себе. – После пары срочный сбор на плацу.       Извиняется за беспокойство трижды. Исчезает резче, чем появляется, оставляет после себя ветерок, который даёт Андрею не уронить голову Глебу на плечо. Глеб всех богов молит, чтобы его лицо не светилось на Первом канале. Когда вернётся из армии вообще ж сквозь землю провалится. Ещё и ляпнет что-нибудь...       Ползет последним. Аккуратно, чтобы если что – не попадать в кадр.       Крадется сзади всех, аккуратно. Видит уже заветную дверь выхода. Там – петь про мужиков с Андреем и, в целом, можно считать всё закончилось более чем хорошо.       За локоть тянет на себя лейтенант Руслан Сергеевич, представляет камере и оператору за ней и просит сказать пару слов о службе и части.       Раз с матом нельзя, то сказать нечего. Глеб дурно улыбается глядя в объектив. Потом на автомате выдаёт единственное, что пришло в голову:       – Тут хороший борщ с капусткой, но не красный, – локоть сзади сжимают с такой силой, что, кажется, кость в том месте перемолота теперь в муку. – Салат...       Салатами особо не кормили. Глеб запинается. Нервно сглатывает ком в горле.       – Кормят хорошо, так? – отчаянно спасает положение лейтенант.       – Вкусный чай. – Глеб оборачивается.       Камеру опускают.       – Эту часть можно будет вырезать? – умоляет Руслан Сергеевич, трёт лицо руками. Глеб пятится в сторону выхода.       – Ну типа. – задумчиво отвечает оператор, глядя на снятый материал.       До линейки, чтобы догнать всех, приходится бежать сломя голову. Догоняет всё-таки, но сильно не радуется.       Стоит за Андреем, Андрей первый. Вдвоём с краю. Впереди сцена, на которой их вот-вот представят и предложат восхвалить их воздушно-десантные войска. С этого края можно было наблюдать, как Серафим путается в проводах, подключает второй микрофон.       – Пиздец. – вслух заключает Глеб и со своей головы на Андрееву надевает берет, когда на горизонте маякует камера.       – Бра-а-ат. – с любовью тянет Андрей, но не оборачивается. Смотрит на сцену. Представляет, как по дороге трижды падает на ступеньках. Больше не представляет, как его удушит Серафим, когда увидит, что шапку себе Андрей так и не нашёл.       Дальше всё как в тумане. Вот, вроде, идут на сцену, Андрей с гитарой, Серафимова шапка на голове и съезжает на глаза. Трясутся колени, трясется бубен в руках, который тут совершенно лишний.       Андрей выглядел совершенно спокойно. Небось, друзья ругают, Родные не понимают, Но страх победили – да вы смогли. Вы – настоящие, блин, мужики. Блин, офигенные вы-ы-ы мужики-и!       Толпа не ликует, не подпевает. Камера направлена на сцену. Взгляды хихикающего маршала, седеющего полковника и белеющего лейтенанта были направлены туда же. На два, хотя скорее четыре объекта растерзания. И я хочу, как вы лета-а-ать, Этот крутяк, блин, испыта-а-ать, И, чтоб казалось каждый раз мало, Вместе парить под голубым одеялом, Вместе парить под голубы-ы-ым одеялом.       Голубым одеялом должна была накрыться карьера каждого, кто в этом участвовал. За сценой послышалось громкое "БЛЯТЬ" голосом Серафима в третий микрофон.       Разборки, попытки удержать Серафима.       – Да нахуй! – перебивает Серафим песню. Андрей невозмутимо продолжает. Мордашка и часть старшего сержанта, связанного проводами, показывается из-за импровизированной за два дня сцены с кулисами-шторами. – Слышно, да? – спрашивает уже шёпотом. Не в микрофон. Глеб кивает. Шапка спадает на глаза.       Серафим хрюкает и скрывается за шторой обратно. И я хочу, как вы лете-е-еть, И в облаках от счастья пе-е-еть, Быть с вами рядом, в связке одной, Чувствовать друга своею спиной, Чувствовать друга свое-е-ею спино-о-ой.       Андрей доигрывает. Поднимается. Кланяется, придерживая берет, вслушивается, пытаясь понять, с какой стороны гогот.

***

      В конечном итоге Серафим субботним вечером, оставшись в наряды ещё на пару лет, показывал своим чудовищам репортаж с их мордашками. Много маршала, полковника, каких-то событий. Серафим где-то вставил свой пятак, демонстрируя умение разговаривать без мата (хотя совершенно не исключал того, что матерился и этот мат грамотно вырезали). А потом – выступления. Не одно было, но самое короткое, конечно, с песней.       Вот Андрей садится, опирает гитару, начинает играть... А вот заканчивает, кланяется и уходит.       – А где?! – взгляд на Серафима падает злой, будто это не репортаж Первого канала а видео с утренника, где Андрея не снимали. – А я?! – смотрит на Глеба. Вздыхает. – А мы?!       – На это у меня рифмы нет. – хлопает по плечу соболезнующе.       Глеб выдыхает и утыкается носом в Серафимово плечо. Теперь спокойна его душа.