Серия 9. Готовь чай летом, а спиртягу зимой
3 октября 2022 г., 11:41
Какое бы холодное лето не обещали в январе, май уже был поводом лично себя закопать в пока что холодную землю. Так это ещё с утра – а что будет в полдень в полном обмундировании?
Андрей мечтал о кондиционере или, на крайний случай, вентиляторе. Глеб чернее тучи стоял рядом. И если из этой тучи полил бы дождь – то только кислотный. Становится ещё печальнее – на небе ни облачка. Даже не планируется никаких спасений.
– Через лес бегать не будем, – разочаровывает, кажется, всех солдат. В лесу тенёк. В лесу хорошо. – Бежим вокруг казармы пять кругов. Когда вернётесь...
Не успевает договорить – возмущение солдат хором перебивает Серёгу. Недовольный начальник по физ подготовке готов каждого лично ремнём гнать.
На втором круге Андрей думает о том, что бежать как-то не очень. Тут как в школе или унипиздерситете не прокатит: если скажешь, что тебе плохо, тебя заживо сожрут, а не пожалеют. Хочется пойти куда-нибудь жаловаться, но Серафим из поля зрения исчез. Сначала сидел под сараем, а сейчас испарился.
При попытке сбежать – Андрея за ухо притянули обратно.
Следующее задание даже не слышал. Втыкал в одну точку, грозясь с ног свалиться. Начинало качать из стороны в сторону – Глеб иногда поглядывал, разок даже почти взволнованно спросил, всё ли в порядке. Ответить ничего не получилось, но "эуыа" Глебом было принято за отличное состояние. Гений мысли, так сказать.
А когда ноги уже окончательно подскосились – Глеб-таки любезно поймал. Как обычно на улицах собираются люди поглядеть на лежащего человека, так и тут солдаты окружили Глеба с Андреем на руках. Как выяснилось чутка позже, кроме как Андрея – никого так не убивала солнечная погода.
– Расступись, бля! – Серёга пробивается сквозь пятнистую стену из людей. – Слетелись, как мухи на говно, ёбэнэ. – вместе со всеми глазел на Андрея у Глеба на руках. – Бляха муха. Да с вас хоть картину пиши. Чё ты его, бля, как бабу держишь? Брось! – Глеб бросает. Андрей стукается головой об землю. – Да нахуй ты его бросил, бля?
– Чё тут происходит? – мрачная фигура Фарафонова сзади маячит почти приговором. Серёга нервно сглатывает и оборачивается. – Чё как дети, не знаете что делать? – хмурый взгляд переводится на Глеба. Его не покидало ощущение, что он в садике сломал игрушку и сейчас её заставят чинить. – На руки и к педику... Юрику... Медику, чё, блять, самим не понятно?
Ситуация решается. Глеб любезно получает освобождение и указание вылечить Андрея. Потенциал у обморока Андрея большой: можно просидеть в медпункте до вечера. Если б Андрей по дороге к кабинету ещё не очнулся – так вообще можно было спокойно отдыхать неделю. По старой дружбе Андрей бы забрал и Глеба с собой на импровизированный больничный.
В кабинете дверь полупрозрачная, стекло дёшево дребезжит, Андрей несвязно бубнит, повисая мëртвым грузом на шее.
После грохота – медик впускает к себе солдат. По первому взгляду Глеб не понял, пятнадцать ему, или пятьдесят. Судя по незаросшей дырке в крыле носа – пятнадцать. А смотря на уставшую физиономию, казалось, что умирать ему в следующий четверг.
– Что случилось? – Юра подхватывает Андрея. Укладывает на кушетку, обмахивает тетрадью. В аккуратном кабинете хороший ремонт и кондиционер. Появляется вопрос: а как? А почему?
– Ну... – Глеб мнётся. Андрей глядит в потолок, потом драматично закрывает глаза. Ему явно в холоде стало лучше, но он отчаянно продолжает играть умирющего. – А материться можно?
Юра кивает. Глеб культурно описывает ситуацию: "жара ёбнула – и он ёбнулся". Ситуация иному описанию не подлежит. Юра касается лба – Андрей отворачивает голову и тянет печальное "тошни-и-ит".
– Давно? Ещё что-нибудь чувствуешь? – с полки снимает аптечку. Глеб разглядывает их. Медпункт выглядит уютно. Здесь бы прогуливать – вообще шикарно. После недолгих поисков, Юра отвлекается от аптечки. – Ещё какие-нибудь симптомы?
–Пло-о... – угасает. Расслабляется. Актер-страдалец из Андрея хороший. Юра плескает в лицо стакан холодной воды. Андрей дёргается.
– Заберу таблетки из сумки, сейчас вернусь. Не уходите.
Оставляет наедине. Андрей страдальчески падает, Глеб заглядывает в аптечку. Берет в руки бинт, разглядывает. Думает, что неплохо было бы взять и пошутить так как-нибудь над Андреем. А потом замечает интересный пузырек. "Спирт" – читает на этикетке и аккуратно пропихивает во внутренний карман формы. Не хватает в жизни развлечений.
Прикрывает бинтом пропажу, отходит подальше. Кабинет кажется ещё более интересным. Ух-ты, какой необычный белый потолок! Вот это да, лампочка!
Дверь хлопает – воодушевленный Глеб подскакивает на месте. Андрею выдают бумажную пластинку активированного угля. Обоим всучивает бумажку, что сегодня детям на солнце нельзя.
Отлично, думают. Юра некоторое время смотрит, не отпускает. А потом подмигивает, предлагая подарить по желанию потом пару освобождений и выпровождает из кабинета. Глеба пугает то, что происходящее его ничуть не удивляет. Андрей разглядывает невнятную записку и сразу же убирает в карман. Ещё немного, и от врачебного почерка голова снова начала бы кружиться.
– А на обед успеем? – любезно интересуется Андрей, пряча своё бумажное золото в карман.
– Тебя ж тошнило? – Глеб щурит глаза.
– А вот всё. Теперь не хочется.
По итогу оказывалось, что до обеда у них ещё может быть полуденный сон, которого так критически не хватало.
***
За обедом Глеб подрезал с чужого стола кружку чая. Попросил ещё одну у повара. Андрей новое пристрастие не оценил: то, что им давали, было некрепким но вполне... Нормальным. На вопрос "нахера тебе столько чая" – Глеб загадочно улыбался, кивая. Объяснил. Андрей с допросом не лез, предположил что Глебу просто очень нравится чай. Или оставлять других без него. Как казалось дальше, причина внезапного повышения дозы чефира в организме была далеко не во вкусе муляки в стакане. Как только завеса тайны лишь слегка начала приоткрываться (с уходом части людей из столовой) – на порог холопской кушальни явился Серафим, гордо шагая к столу своей мелочи, сейчас укатившейся по разным углам. Кроме Андрея с Глебом за столом особо никого и не было. На противоположном конце кто-то сидел, но быстро испарился. Сослуживцы, блять. Старший сержант, глядящий на своих лохматых вроде даже серьезно, явно собирался подкинуть работу. Но стоял ближе к Глебу, прячущему спирт обратно во внутренний карман. – Приятного аппетита. – взгляд сержанта скользит по пустым тарелкам. Глеб делает глоток чая. Спустя долгое и не самое ловкое молчание – Серафим продолжает: – У меня для вас работёнка... – по мимолётному взгляду Андрея Серафим читает: никакая работа им не нужна. Особенно тогда, когда на столе лежат могущественные листики, что трогать двух калечных сегодня не стоит. – Завтра на весь день вас освобожу. – Слушаю. – со скрипом стул Андрея движется ближе. Глеб почти умирает от ужасного звука. Закалённый горьким опытом и тяжёлой службой Серафим – и глазом не ведёт. – А уже все, ты свой шанс проебал, завтра будешь с Серёгой развлекаться. – хлопает Андрею по плечу. И плавится под взглядом евойным. – Глеб, у тебя ж, вроде, среди всех моих – у одного права? – приобнимает за шею. Глеб давится чаем. А последний раз за руль садился даже почти трезвым в автошколе. Завалил, правда, экзамен, но папенька всё-таки купил права по старой памяти. Когда-то же Глеб даже сам рулил и переключал передачи. Сидя на коленях у отца. Лет в пять, естественно. Но справедливости ради, будучи трезвым мог бы сдать. – Ну есть, конечно, но... – мимолётно поправляет государственное имущество в своем кармане. – Вот и отлично, завтра ключи дам, нужно съездить в город за материалами. – перебивает, считая, что ничего важного за этим "но" – следовать не может. – Нужно, бля, покрасить... А, какая вам разница. – выпрямляется. Глеб смотрит пристально. Ждет, когда сможет приготовить себе импровизированный коньяк. – Что-то ещё? – нетерпеливо спрашивает, пытаясь понять, куда и зачем смотрит Серафим. – Ебать, а зачем тебе столько чая? – сначала глядит с подозрением. А потом со спокойной душой забирает две кружки и, приговаривая, что с Федей ща "ебать чаепитие устроим", всё-таки оставил своих подопечных в светлой столовой. Глеб грустно смотрел на почти выпитую третью кружку чая. И с более убитым видом – за тем, как ее содержимое в секунду поглощает Андрей. – В следующий раз. – кружка громыхает о стол. Андрей поднимается. – Отнести по-братски? В конечном итоге Глеб в несчастной столовой остаётся один. относит стакан, обводит пальцем пузырёк, который почти что просвечивается сквозь форму, и псыкает пацану, который с печальным видом намывает тарелки от роты солдат. – Чё? – оборачивается нечто на Глеба не сразу. Смотрит на кудри, потом, следуя жесту, подходит ближе. – Чай нужен. – следит за реакцией. За ещё более печальным выражением лица и, предвидя "вам столько не положено" – решает перебить, показывая пузырёк. – Я поделюсь. Поищи всё-таки чай, а? Чтоб хоть запить можно было. Пацан колебался. Глеб по его лицу прочитал пятьдесят стадий принятия, а потом сверкающая голова вовсе скрылась за кухонной дверью. Глеб бы туда с радостью полез, одним бы глазком увидеть что там происходит. Минут через пять пацан вернулся с одним стаканом чая. Долго мялся, а потом протянул ближе к Глебу, отлив половину в другую, чистую чашку. – Это мой чай был. Ебашь спирт. С кухни послышался вопрос, какой спирт надо ебашить, но на отсутствие ответа никто не отреагировал. Делиться своим добром не хотелось. Отрывая от сердца, Глеб будто по капле лил безымянному посудомойщику спирт в чай. Остановил на двадцати трёх каплях. Выпил некто свой чай залпом. Подмигнул и попросил чутка быстрее и отдать чашку. Половину пузырька вылил в чай, остальное выхлебал одним глотком под испуганное шипение "ты чё, дурак?". Обожгло горло так, что казалось, что оно расслоится и будет похоже на булочки в Пятёрочке. Запил чаем – лучше не стало. Стало хуже. Будто сжалившись, кухонное чудо метнулось снова на кухню. Через минуту Глеб вцеплялся зубами в белый хлеб, запивал непонятной жидкостью неприятного вкуса. – Пиздуй отсюда. – шипит в сторону Глебобчика посудомойщик. – Бля, ебанутый... Ебанутый или нет – Глебу уже было без разницы. Абсолютно довольный и преисполнившийся в своем познании Глеб – шагами мерял столовую, пока не насчитал пятьдесят. Широких. Встал на месте, потом всё-таки вернулся к выходу, понимая, что сделал круг. В солдатской спальне стоял галдеж, Андрей послушно ждал Глеба, умостившись на его кровати. Не разуваясь. – Я не пьяный! – первое, о чем оповестил Глеб Андрея с порога комнаты. По громкости – об этом узнала вся рота. Андрей хлопал ресничками, потом решил, что Глеб так и будет стоять в проходе, грозясь упасть лицом вниз. Сплошным пластом. Пришлось забирать его и садить уже на свою кровать. – Тебе ж ехать завтра? – Андрей звучал тревожно. Собирался ехать с этим экземпляром. А если спирт до завтра не выветрится, то машина будет затонирована дыханием Глеба. – И чё бля?***
– Викторов! – пронеслось по коридору возмущённое. Андрей не знал даже, будить лежащего под боком или всё-таки не стоит. Серафим не дал даже подняться – просто бросил Андрею ключи. – Срочно нужно забрать материалы. Сейчас. – Ты же сказал завтра... – Андрей едва не роняет себя с Глебом в попытках словить ключи. – Сейчас вообще никак! И вроде хочется показать, что водитель сейчас не способен даже себя любимого довести, а вроде за это пиздюлей отхватят. Серафим слушать не намерен: крикнул напоследок фамилию, на чью пришли обои и попросил быстрее. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Андрей тормошит Глеба, потом, собравшись с силами собирается дать пощечину, как сослуживец открывает пьяно косящие глаза. Ну, думается, будет удобно смотреть. По сторонам. А спереди ничего нет кроме машин и дороги, а вот по сторонам... – Ехать нужно. Срочно. Серафим явно послал своих двоих не просто так. Видимо, права успел отхватить только Глеб. Понимая всю абсурдность и печаль ситуации, пришлось тащить несчастное проспиртованное тело в жентельменскую комнату и отчаянно топить в умывальнике едва живого любовника. Он, конечно, барахтался, но осознанного взгляда больше не становилось. Стоило отпустить – как тот снова топориком поплыл на пол. Спасибо, что не на социальное дно. – Бэ....да хули пля, – всё-таки начинает двигать онемевшим языком. – стись са руль, нихуя тм слвж.. Суть была ясна. Не то чтобы Андрей верил человеку пьяному в абсолютный ноль... Просто выхода другого не было. Пришлось тащить мимо окон едва живого Глеба на своем горбу. Самый страшный фокус был – бросить это тело под дерево, чтобы понять, какая из трёх машин у части в их распоряжении. Взгляд, конечно, падал на неплохой Мерседес. Представляя себя прекрасным обзорщиком, Андрей прошёлся вдоль машины, разглядывая жопу каждой. Вот у этой, как выяснилось, не мерса а Мазды, багажник был огромных размеров, как раз под объемы обоев. Рядом стояла симпатичная реноха. Она нравилась меньше, но багажник был больше. И только Андрей собирался залезть на водительское, как с брелка в руке пикнула приора, на которую взгляд даже не упал. Глеб пьяно хрюкнул, падая лицом в траву. Проблемы копились. Затаскивать Глеба пришлось назад: вперёд он не влезал и почему-то бился головой. Не то чтобы Андрей старался поосторожнее, просто из какой-то обиды хотел пару раз безнаказанно стукнуть чужую голову о метал. На Приоре от головы Глеба осталась вмятина. Но Андрей всё равно не верил, что в чужой голове было хоть что-то кроме вакуума. Сел за руль. В руке звенели ключи. Сзади проснулся Глеб и, оглянувшись, в промежуток между сиденьями лез вперёд. – Э блять! – Андрей упёрся тому в грудь. Глеб сонно моргал. – Сзади сиди. – Не хочу сидеть. – едва упирается рукой в бардачок между сиденьями, скользит, почти падает но снова приподнимается. – Да повернись ты! Смелости обернуться хватает. Андрей поворачивается рывком – Глеб чуть ли не мажет мимо головы рукой, неуклюже хватается за волосы и тянет к себе. Целует, кусает, ведёт языком по губам, тянет назад. Андрей не тянется, да и пропитываться спиртом от чужой слюны не хотелось. Глеб отлип быстро – но так же тянул назад. – Чё делаешь? – спрашивает вполне спокойно, понимая, что силенок у Глеба хватит максимум... Ни на что. – Нам никто не помешает, идикомне.. Несмотря на то, что заклинания Глеба Андрей понимал не до конца, чисто по контексту уже понимал, что ничего хорошего от него не требуют. Вроде не против, а вроде стекла почти не затонированные. Глебово предложение было быстро отклонено одним щелбаном в нос, после чего у заднего сиденья явно появился экран перезагрузки. Поглядел Андрейка на ключи. Никаких опознавательных знаков. – Как водить машину? – ключами Андрей машет перед Глебом. Того эта монотонность неплохо так рубит. Качается по сторонам вместе с трофеем недолгой службы и, бубня "крути баранку, жми педали" всё-таки падает на сиденье, снова вырубаясь. Прикусанная от нервов губа горела из-за спирта на ней. Мотор пробубанел что-то под капотом и замолк. Андрей переосмыслял все свои действия. Снова повернул ключ, но не полностью – включилось радио. Громкого звука Глеб не испугался. Глеб, собственно, и глазом не повел, продолжая пьяно сопеть сзади и перегаром тонировать заднее стекло. Выудив из-под трёх слоев одежды телефон – Андрей аккуратно прицепил свое богатство на видное место. Вбил в поиск видеоурок "как водить машину" и, вместе с музыкальным сопровождением из магнитолы, с десятого раза смог завести машину, снять с ручника и даже прокатиться вперёд. Затормозил перед деревом. Адреналина хватало уже на всю жизнь, дальше служить не хотелось. Поглядел в зеркало заднего вида на казарму. Шмыгнул носом. Если сбегут – найдут и порубят на шашлыки. Быть шашлыком хотелось ещё меньше, чем рядовым, потому из телефона наперебой друг другу орал дядька из видео, рассказывая, что не надо перебирать руль как баба, а с другой части экрана просили как раз перебирать руль и быстрее поворачивать налево, пока поворот не проехали окончательно. Трасса выглядела весьма спокойно. Галактика, в которой, собственно, и были любезно заказаны Серафимом обои, находилась не так уж и далеко. Пятнадцать минут напряжённо посидеть в кресле. Пятнадцать. Вот, теперь четырнадцать... Сзади протянулась рука, легла на колено. Начало дёргаться все: от мизинца на правой ноге до левого глаза. Глеб руку не убрал, наоборот лез больше. – Я тебе копыта твои, блять, знаешь куда затолкаю блять?! – кричал будто бы на дорогу. Почувствовал себя водителем. А потом кто-то решил обогнать и перестроиться ровно перед Андреем. Сердце ушло в пятки – вместе с задавленными тормозами перед светофором и чужим бампером, и внутри машины произошла буря. У Андрея микроинфаркт с седым затылком, Глеба укачало и оно снова заснуло. На этот раз уже лёжа на полу. Андрей прижался к рулю. Радио вещало какую-то советскую песню, в видеоуроке умоляли не забывать педаль сцепления, навигатор рассказывал, что вы пропустили поворот, через полчаса разворот и ехать ещё... Ещё минут тридцать пять. Вдох-выдох. Не так уж сложно, думает. По трассе с людьми. Вдох-выдох, Андрей, ещё чуть-чуть. Самую малость. А почему вообще, блять, нельзя было организовать доставку? Заставлять ездить за стройматериалами не по уставу. Уверенный в своих силах Андрей размышлял про устав и его границы. Вот пока не задумался про область своих обязанностей – фуру видел. А потом, перестраиваясь, или сам влетел в нее, или чудо водитель затормозил. Сзади бухнуло, автомобиль самым неприсущим для него образом толкнулся вперёд. Глеб не проснулся. Перебрался на сиденье спать. Андрей попрощался с жизнью. Осознал смерть. Отпустил руль. В фильмах после столкновения машины взрывались. Отсчёт пошëл на минуты. По радио рассказывали о предстоящих хитах. Андрей трясся, в руках трясся телефон. По радио объявили детский час. Номер Серафима из разряда на чрезвычайный случай набрался за считанные секунды. Гудок. Гудок. Гудок. Андрей не смотрел на капот, просто поднял взгляд к потолку, наверное всё-таки молясь. Барбарики запели свою великую балладу о доброте и дружбе. Когда расслабленный Серафим в трубке спросил чё случилось, держать свои эмоции стало тяжелее. Вернее сказать, совершенно невозможно. Девочки и мальчики сладкие как карамельки... – Серафим... Серафим... – завыл в трубку. Фура сверкнула аварийками. Как они включаются – дядя Валера из туториала не просветил. – Вызывай ГИБДД! – Чё? – Серафим в трубке звучал глухо. Кажется, говорил с набитым ртом. Андрей начинал паниковать от того, что Серафим нихуя не понимает. А на них большие башмаки, это бар-бар-барбарики... – Меня... Нас фура убила блять! Убила! – оборачивается на Глеба. Лежит себе спокойно. Мысленно Андрей похоронил своего сослуживца. Серафим что-то крикнул, спросил где находятся. – Убила фура! Убила!!! – Успокойся и скажи ещё раз. Кого ты убил? – Серафим в трубке лениво зевнул, на фоне зашелестела какая-то упаковка. Лёгкие, как мотыльки, а глазах горят фонарики... – Да никого! – голос у Андрея в мгновения приобретал истерические нотки. – НАС РАЗДАВИЛА НА МАШИНЕ ФУРА! – Вы обои забрали? – Серафим на том конце провода, кажется, наконец-то напрягся. Конечно, ему обои дороже Андрюши и Глеба. – Какая фура? А на них большие башмаки... – Большая! Вызови, блять, ГАИ сюда! – голос у Андрея едва сорвался на плач, когда Серафим бросил в трубку оставаться на месте и никуда не уходить. Это барбарики... Под аккомпанемент колонок из-за фуры выглянула лысая голова брутального водителя брутальной фуры. Андрей обратил внимание на то, что через открытую форточку можно и дверь открыть, и застрелить человека. Сердце ушло в пятки – залапанная всей армией России крутилка на двери вообще не планировала работать, заедала, стекло медленно поднималось вверх. А когда мужчина подошёл к машине вплотную, окно было уже закрыто, на водительском сидении никого, а на полу красовалась четвертая педаль в виде Андрея. "Пиздец" – послышалось из-за окна. Андрей смотрел на замок. Не закрыл. Но никто в дверь не ломится. – Дыши потише бля, – возмущëнно поднимается Глеб. Андрей вроде хочет предупредить, что стоит лечь и сделать вид, что ты умер, но явно не успевает. Для пропитанного спиртом разума большой лысый мужик за окном, который ещё и ручкой машет – вообще как красный бык для тряпки. В целом, вышвырнулся Глеб из машины быстро, так же быстро полетел носом вниз, банально забывая, что нужно подставлять конечности, ведь летать не получится. Словил за локоть как раз мужик. Глеб смотрел снизу вверх, но явно собирался если что бить ебало. Судя по всему, себе. Но хмурый вид незнакомца не нравился. – У вас все в порядке? Я вас не заметил, зато-... – Чё ты, блять, сказал про мать мою, щенок? – перебивает; пьяно заплетающийся язык развязался и заплëлся петлей вокруг своей шеи. – Я твое бля, нахуй, вот это, бля, об эту, нахуй, разэтавою! Глядя очень грозно, Глеб замахнулся. Драка закончилась на том, что совладать с четырьмя конечностями было сложно: только перестали держать за локоть, Глеб разлëгся на асфальте. Глядел вверх. А потом решил, что не так уж важна неуслышанная реплика про мать и вообще, спать как-то... Хочется... Андрей с машиной расстался в тот момент, когда в открывшейся двери показался силуэт и грубым басом скомандовал "выходи". Выскользнул из автомобиля, встал рядом с Глебом, особо не спеша ему помогать и максимально грустным взглядом следил за тем, как широкая шпала – скорее бетонная плита – садится за руль несчастного корыта, заводит с третьего раза. – А может не надо? – аккуратно пытается сделать шаг вперёд. Глеб пьяно проглатывает и гласные, и согласные, но мычит "надо". Махнул рукой перед собой и, наверное, отрубился. Дверь хлопнула, стекла задрожали. Корыто тарахтело болтами и вывалившимся поворотником. Андрей махал на прощание, пока по его штанине карабкался Глеб, пытаясь о чем-то предупредить. Это самое их ведро остановилось на обочине с другой стороны дороги. Рядом с другими машинами. Человекоподобная бетонная плита аkа водитель фуры – пришкребла обратно, кажется, руками останавливая машины. Плюнула под ноги Андрею, который подскакивал от любого жеста, и ушкребла обратно в фуру. Когда фары загорелись, мотор зарычал и взору в целом показалась все та же фура, на который красовалась теперь только одна царапинка – не такой уж сильный Андрей себе на спину взвалил Глеба. Глеб прижимался грудью со спины, обнимал и начинал орать сборник шансона. Сборником это было от того, что в одной песне были соединены штук десять в разном порядке. Когда фура засигналила – Глеб замолк, Андрей секундой выскочил на дорогу, не закрытую угрожающей шайтанкой. Чуть ли не под колеса бросался, пока скакал через всю трассу на противоположную сторону. – Еблан, бля, – вопил Глеб, опираясь после отчаянной попытки суицида своего сослуживца о ту же Приору. – Этот ублюдок, бля, машину, бля, нашу, бля, угнал! – за штанину его пьяное величество тянет Андрея к себе. – Сука! Упустил! Полици-и-я-я-я!!! Успокаивать пьяного ребенка приходилось укачивая. Брыкаться Глеб не переставал, но хотя бы ментов не звал. В то, что за ним с откушенным поворотом стоит их приора – Глеб упорно не верил. Твердил, что их машина была розовая, а не светло-серая. И фары у нее были такие... Ну... Другие... Ну... Были короче просто. И руль был. И зеркала были спереди, а не сзади. Доказывать ничего Андрей не спешил. Пару раз говорил останавливающимся машинам, что помощь им не нужна, никто не умер, просто ждут... Ждут. На третий раз уже не поднимая головы на рефлексах сказал, что все в порядке. Глеб на руках оживился, отбился от успокаивающих объятий и на четвереньках пополз к силуэту, тень от которого полностью укрыла Андрея от жары. – Пиздец. – максимально разочарованно звучит голос Серафима, который представлял себе гору трупов и машину в хлам. По итогу в хлам был только Глеб. – Я все объясню. – Андрей вскакивает. Серафим разглядывает ситуацию. Значит, толкнули слегка в жопу и отвалился державшийся на соплях поворотник. Андрей целый. Трясется. Глеб тоже целый, но не трясется. Сидит на земле, смотрит. Думает о чем-то. – Кто за рулём был? – голос у Серафима становится грубее. Глеб сдает сразу – пальцем показывает на Андрея. Бубнит "он" и валится спиной на асфальт. Кажется, снова засыпая. – Подойди сюда, рядовой. Серафим подходит ближе. Андрей пятится назад, огибая Приору. – Я не подойду. Товарищ сержант, вам надо немного успокоиться... – заскакивает за машину. Серафим смотрит через крышу. – Старший сержант, блять! – перепрыгивая через капот, пытается догнать Андрея. Андрей перепрыгивает через багажник и снова становится напротив. – Я тебе руки в задницу запхну! И язык, блять, туда же! – Я не спе... – взвизгнул, когда Серафим поймал за локоть. Но выкрутился, падая на землю. – Лежачего не бьют! Лежачего не бьют! – Сука, долбоебы! Бестолочи, блять! Серафим ахуевше разводит руками. Теперь двое его рядовых собрали всю пыль и грязь с асфальта одной из трасс Торжка. Так ещё и обои, блять, не забрали. – Я всё исправлю! – искренне пытаясь исправить ситуацию, уже в продолжение оправдания так же кричит Андрей. Серафим вздыхает. Теперь на обочине стоит приора от части, реноха от Серафима, и три долбоеба от лейтенанта. – Исправляй. Занеси Глеба ко мне и возьми трос. Понял, отвечает Андрей. Куда затаскивать Глеба не понял. Где искать трос и как он выглядит – тоже.***
В конечном итоге Андрей водить не научился. Пытаться больше никогда не хотел, фур боялся чуть ли не до обморока, а сидя рядом, при более уверенных водительских маневрах – агрессивно жал воображаемую пассажирскую педаль тормоза, вжимаясь в кресло. Лейтенант смотрел на расстроенную приору с болью и обидой. Провел по капоту, на которой осталась вмятина от руки Серафима. Провел по крыше, где осталась вмятира от головы Глеба. В целом огладил все вмятины и, замахнувшись, по ощущениям и виду со стороны – сломал Серафиму челюсть и в целом покрошил череп. Визг, как долго и как хуево будет служить Серафим – слышали все. Слышал Глеб с абстинентныи синдромом (полковник решил, что это что-то вроде солнечного удара и пусть солдат отдыхает), лежащий в дальнем углу казармы возле форточки. Андрей, напоянный валерьянкой в казарме – тоже слышал этот ужас. Со своим спокойным еблетом вышел к лейтенанту и сказал, что за рулём был он. Серафиму влетело ещё больше. Пострадала вторая часть черепа, с другой стороны. Беситься за свою ласточку лейтенант уже не мог, просто злобно кряхтел и направил обоих переклеивать обои в канцелярии, пока они не будут идеальными. Будто Серафим сам не хотел бы, чтоб его любимая комната, самая уютная, самая родная – была красивой. К вечеру, когда всё-таки настало свободное время и коридоры опустели, Андрея валерьянка отпустила. Вместо листания драгоценного тиктока, Андрея за шкирку отволокли к Серафиму, мол, вдвоем будете. Оба виноваты. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. Окно Серафим раскрыл полностью, чтобы не ловить радуги и единорогов от клея. Андрей тяжело вздыхает. Даже не дали шевелюру поправить и умыться лишний разок перед тем, как к Серафиму отправить. – Давай, кисть в руки и погнал. Нехуй глазами лопать. – банка клея вполне себе могла сшибсти Андрея с ног. Проявил мужество – выстоял. Серафим не оценил, просто продолжал неумело клеить обои. – Неправильно ты, дядя... – Нахуй иди. Клей, пока я ещё не оставил тебя одного тут все клеить блять. Долбоебы. – бубнит, заливая клеем обоину. Заляпал клеем весь пол, пока донес к стене и с пузырями воздуха наклеил произведение искусства. Ещё и косить начал. Причитал Серафим долго. Час, где-то, пока в коридоре не выключили свет. Высшие чины либо ушли по койкам, либо уехали. Новенькой мазды перед воротами больше не было, значит полковник уже укатился в свои далёкие дали. Успокоился. Да и устал клеить так долго. Трижды переклеивать одну и ту же обоину. – Ну, прости нас. – Андрей подкрадывается ближе. Облокачивается на Серафима, потом вовсе его обнимает. Радуется, когда руки в ответ обвивают талию. По коже пробегаются мурашки, когда под неизвестную доселе спортивную форму лезут руки Серафима. Сжимает задницу, не выпускает из объятий, будто ждёт сопротивления. – Понимаешь, прощение заслуживают. – штаны медленно сползают ниже. Андрей почти не дышит. – Понимаю. – ведёт носом по шее Серафима, лезет под рабочую одежду. – Как я могу... – Так точно, товарищ старший сержант. – поправляет Серафим. Дышать ровнее, чем не дышать – у Андрея не получается. – За твои извинения – я не буду извиняться. Предупредил. Андрей согласился: неуверенно кивнул. Серафим дорвался – вот под ним теперь солдат, жаждущий прощения в каком-либо виде. Нетерпеливо раздевает его, валит животом на стол, скидывая рулоны обоев на пол. – Серафим, – выкрикивает Андрей, боясь, что у этой резкости всё-таки будут не самые лучшие последствия. – Блять, ну... – Старший сержант Серафим Сидорин. – агрессивно поправляет Серафим, оставляя рядового полностью голым. – Положено молчать до приказа. – Мне заткнуться? – по голосу Серафим понимает о чем речь. С размаху шлёпает по заднице, остаётся красный след. – Если мне надо будет – я сам тебя заткну. – шепчет на ухо, оглаживая тело Андрея. Возразить больше не может. Только терпит очередное исчезновение Серафима. Слышит, как грюкает аптечка. – Помочь? – оборачивается, замечая, что Серафим приглядывается к какой-то баночке. – Себе потом поможешь. Подлетает ближе. Не то чтобы страшно, просто напористость Серафима пугает. Пугает настрой и та сила, с которой прижимает щекой к столу. Вместе с тем, кажется, ни в какой момент времени, фантазий и эротических снов, Серафим не нравился больше, чем сейчас. Растрёпанный, резво стягивающий свою тельняшку, со злым видом. Каждое слово, каждое исправление – сердце замирает, а потом ебашит ещё сильнее. А когда стояком прижимается, руками крепко сжимает бедра, плавно проходится по телу снова – у Андрея как впервые в жизни щеки вспыхивают. Под стол летит крышечка, кажется, вазелина. Логично, думает Андрей. Сурово. По-армейски. Думает и отшучивается в голове до момента, когда все не становится серьёзней. Серафим скользит пальцами по входу, как хищник поддается на вздрогнувшего Андрея. По костяшки, быстро, грубо, два пальца, три, развести, Андрей вжимается в стол, хватаясь за край. Болезненно мычит, но не пытается остановить. – Ебанутый мазохист. – другой рукой снова отвешивает шлепок, уже по другой ягодице. Теперь красуются два красных следа. Андрей мазохистом не был, просто с Серафимом как угодно хорошо. Пусть делает что хочет, главное не прекращает. Серафим вгоняет пальцы полностью, и вроде странно-непривычно, а вроде с губ само срывается сдавленное "ещё". Но "ещё" не следует, Серафим убирает пальцы, ведёт свободной чистой рукой по позвоночнику. Андрей оборачивается. Смотрит с секунду, как Серафим теперь опирается о стол, не мешая. А потом Андрей разворачивается к Серафиму лицом. – Кто-то разрешал? – удивлённо смотрит на самовольный разворот. Прижимает Андрея к столу, пристраивается. Мордашка его доселе наглая – сейчас выглядит совершенно иначе. Серафим несвойственно для себя вздыхает. Будь Андрей всегда таким – немного испуганным, заведённым, то вряд-ли его бы когда-нибудь ругали. Обводит тело снова. Взглядом, руками, щупает, лапает, шире разводит ноги Андрею. – Ну не тяни. – шепчет, облокачиваясь на локти. Взглядом пересекается с Серафимом. – А ты попроси. Давай. – Андрей замолкает. Удивлённо хлопает ресничками. Пытается, наверное, что-то сказать, неловко отводит взгляд, Серафим ещё дровишек подкидывает, все равно заглядывая в глаза. – Я жду. Андрей узкий, если войти резко, пока он ломается – больновато обоим, понимает это Серафим уже поздно. Андрей судорожно хватает ртом воздух и вцепляется ногтями в плечи Серафима. Тянет его на себя, пока не прижимается грудью к груди, не открывает под удар свою спину. После первого движения Андрей немного дёргается. Глубоко вдыхает. Расслабиться, нужно просто расслабиться, но это неестественно тяжело. Долго ждать спокойствия Андрея Серафим не намерен – немного отстраняется и, опираясь на стол, резкими неглубокими движениями трахает Андрея, смещает руки на бëдра – подтягивает ближе. Андрей ногтями пытается задеть белую спину Серафима. И задевает, оставляя красные полосы. Пока Серафиму не надоедает терпеть издевательства над спиной – успевает постараться оставить пару собственнических царапин, правда, выходят снова красные полосы. Выходит из Андрея – тот распахивает глаза. Ойкает, когда рывком поднимают, за локоть тянут и прижимают щекой к прохладной, отштукатуренной стене. Так не будет от Андрея ущерба – прижимает сильнее, входит рывком, обнимает одной рукой поперек груди, другой держит за бедра. Ещё чуть-чуть, думает Серафим. У Андрея явно подкашиваются ноги. Тихо стонет под каждое движение, готов скатиться по стене, если б не держали. Андрей рукой по члену проводит насухую, другой пытается хоть с какой-нибудь стороны схватиться за Серафима. Дрочит ровно в такт Серафиму, расплывается больше, и так хочется, чтобы Серафим сейчас хоть не останавливался. Просит глубже, извращённо зовёт по имени, а когда оргазм волной подкатывает – почти стремится свалиться на пол, абсолютно переставая держаться на ногах. Сжимает в себе Серафима. Тот жмурит глаза, прижимается сильнее к Андрейке и всё-таки кончает в него, спустя пару мягких движений. Вот так бы всех, да изначально... Так бы ходили все солдаты как шёлковые. Держит крепко в большей степени собой. – Я тебе сигареты обещал... Привез. В машине, сзади за сиденьями. Забыл отдать. – выходит из Андрея, давая ему сползти по стене вниз. В голову, вместе с мыслью о сигаретах, приходит мысль о том, что сейчас рассказывать Глебу о выигрыше не хочется. А потом просто не поверит. Скажет, что напиздел. – Мне сейчас забрать? – спрашивает более-менее спокойно. Смотрит выжидающе на Серафима, пытающегося достать одну влажную салфетку, а не все сразу. – Можешь сейчас. Ключи от машины в штанах у меня, в заднем кармане. И мне принеси, короче. Поймёшь какие мои... – спокойно следит за тем, как Андрей меряет обе тельняшки, как надевает ту, что поменьше, одевается, как за две секунды собирается, ключи ищет. А когда Серафим отворачивается – Андрей испаряется из комнаты, делает по коридору два довольных победных широких шага с ключами от машины в одной руке и трусами в другой. А потом задницу боль пронизывает. Сильно. Дальше идёт уже спокойно, немного болезненно доползает до машины, с которой видно окно канцелярии и возмущенные поиски собственных труселей старшим сержантом Серафимом Сидориным. Ниче, у него скорее всего есть ещё одни, не пропадет. Взрослый мальчик. Пока Серафим выискивает по канцелярии нижнее бельё – Андрей аккуратно подкладывает на подоконник ключи от машины и пачку сигарет. Следом укатывает в закат. Я выиграл, Глеб...
