Серия 10. Не по уставу
4 октября 2022 г., 16:36
— Всё я так больше не могу! — взрывается Андрей, вскакивая со скрипом на кровати. Пара-тройка удивлённых глаз в казарме начинает с интересом пялиться. — Не могу это держать в себе!
— Ты чего? — с соседний кровати оборачивается Глеб и даже выключает телефон, любезно данный Андреем, дабы ребёнок поиграл в три в ряд на свободном часе.
Андрей бросает отчаянный взгляд на свою тумбочку. На вид непримечательную и сверху заложенную всяким хламом, — до первого замечания кого-то из старших. Тумбочка, как тумбочка. Но только для Андрея этот предмет казённой мебели едва ли не светится, будто объект компьютерной игры, который срочно нужно залутать.
Там в недрах собственных вещей: носков, бритв и нескольких пачек сигарет, виднеется даже сквозь деревянные стенки ОН. Трофей. Трусы Серафима мирно покоились между такими же трусами Андрея. Свои среди чужих. Андрей весь день держал в себе всё, что накопилось. Всё, о чём невозможно молчать. Всё, о чём обычно сразу же бегут рассказывать подружкам. Подружек у Андрея была одна. Смотрела сейчас соседней кровати с его телефоном и ждала объяснений Андреевого выпада. Можно было всё рассказать прямо сейчас. Но Глебу эту информацию знать пока что слишком рано.
— Эй ты куда? — почти с волнением кричит подружка удаляющемуся прочь Андрею.
— Щас приду. — отмахивается последний универсальным ответом.
— А теле-…
За Андреем хлопает дверь.
Солнце заходило. За сараем уже была тень и прапорщик. Слава богу хотя бы кто-то знакомый. Андрей уже был готов вывалить все подробности их с Серафимом похождений первому встречному. Включая лейтенанта или полковника.
Федя, увидев приближающегося солдатика, топорно тушит бычок о трухлявую стену сарая.
— Здравия желаю, товарищ прапорщик, — отчеканивает Андрей на автомате, заглядывая точно Фёдору в глаза.
— Привет, рядовой. — Федя по уставу здороваться не любит. — А Серафим сегодня выходной. — почти печально уточняет.
— А я к вам. — поспешно исправляет Андрей и тут же добавляет, прокашлявшись: — Разрешите поговорить о личном?
Да что за день сегодня такой уставной?
Брови прапорщика ползут вверх:
— В каком же ты отчаянии, раз обратился ко мне? — хмыкает и опирается на подоконник, деревянный угол которого весь в занозах и торчит угрожающе. — Ну валяй. Чё там у тебя?
— А можно.? — Андрей неуверенно кивает в сторону пачки в руке Феди.
— Я вообще-то уже… колеблется тот. — Но для такого случая…
Достаёт две. Протягивает Андрею сигарету и голубенькую зажигалку. Закуривают.
— Короче, — забыв об уставе окончательно, мямлит Андрей. — Я за Серафимом бегал с начала службы, — глаза у Андрея вспыхивают. Видно невооружённым взглядом. Если ещё будет полыхать, сожжёт к ебеням сарай. — Ну, мы с Глебом. Ну на уровне каких-нибудь обжиманий всë заебись было. — машет руками Андрей воодушевлённо. Потом чисто зубами держит сигарету. — Ну а вчера я его зажал… Вернее он меня… Вернее… Бля…
— Переспали, проще говоря? — прапорщик курит спокойно. Андрей заходит явно очень издалека. Нравится ему это дело. Обдумывает несколько секунд слова Фёдора и активно кивает. — И как тебе Серафим?
— Да! Поебались, короче. — облако дыма выдыхает больше, чем Федя за всю сигарету. Топчется. — Серафим, Серафим… Хорошо. Да. — довольно улыбается. Фёдор собирается прекратить диалог, как Андрей снова включает тарахтелку: — На столе. Блять, это не лучшее, конечно, место, и вообще не гражданка, сурово ебать. — окурок выбрасывает и требовательно тянет руку к пачке. — Я верну потом. — одну сигарету заправляет за ухо, будто своих нет. Вторую вставляет в зубы.
— А подробности обязательно? — изогнул бровь, пытаясь понять, последует ли ещё продолжение.
— А я без подробностей, я так, — чиркает зажигалка. — в общих чертах. Дальше, короче, я пытался его что-ли как-то пометить, ну там… Поцарапать, не знаю… — размахивает сигаретой снова. Фëдор отступает назад, надеясь, что его не прожгут. — А он, короче, — взгляд Андрея в этот момент прапорщику не понравился. Сигарета вставленная в зубы тоже.
Вряд-ли ожидал того, что будут ещё показывать: Андрей за локоть развернул Фёдора к стене.
— И так…
— Без подробностей, блять! — Федя разворачивается. Мило, конечно, что он как крестной Андрею стал, но не хотелось, чтобы демонстрировали до мельчайших деталей. — У тебя Серафим как, первый? А то в таких подробностях…
— Кто сказал, что первый? — загадочно лепечет, хитро щурит глаза. Фёдор тяжело вздыхает. — А я у него — не знаешь? Не первый же?
— Не зна-а-аю. — ещё более загадочно отвечает Федя. — Удивительно, что он сверху. — ещё более загадочный взгляд устремляется в сторону канцелярии. Понимает, что стол нужно будет всё-таки протереть. На всякий случай.
— Чё? В смысле? — глазами лопает Андрей максимально удивлённо. Расслышал вроде правильно, а раскусить эту загадку не получилось. Пазлы в голове не стыковались. Фильтр теплел, значит время выбросить второй окурок и отдать чужую зажигалку из мерча Росгвардии. Откуда её подрезал Федя..?
— Ничего, рядовой, мысли вслух. — уверяет Федя и профессионально переводит тему: — Так что у вас теперь, официально шуры-муры?
— Я бы хотел. — признаётся Андрей, мечтательно взглянул на ржавый гвоздь в деревянном подоконнике у маленького окошка сарая.
Андрей отдаёт честь, прощаясь. Спешит обратно в казарму, пока не закончилось свободное время. Теперь точно выговорился. Довольство от разговора выступает румянцем на щеках и полной невнимательностью.
Федя, выдохнув облегчённо, собирается наконец уйти из-за сарая, где воздух прокурен настолько, что не циркулирует и всеми способами настойчиво прованивает форму. Едва делает шаг, как за плечи ухватываются чьи-то цепкие лапы. Удерживают на месте. Сердце от неожиданности уходит в пятки. Обернувшись, Федя видит хмурое рыло любимого старшего сержанта.
— Как чёрт из табакерки, Серафим! — восклицает Федя, скидывая с плеч чужие руки.
— А что мне тебе, сигнальные ракеты выпускать? — язвит друг.
— Ты чё не дома?
Серафим в ответ достаёт сигареты. Федя шумно выдыхает, устало закатывая глаза, пока ему между губ пропихивают вонючие Винстон икс стайл. Подкуривают.
— Мы с Андреем поебались. — выдаёт Серафим одновременно выпуская изо рта дым сигаретный.
— Ничего себе! — Федя удивляется нарочито театрально, за что тут же ловит на себе угрюмый взгляд Серафима. — А Андрей — это тот лохматый? Не помню. Знаешь, давно его не видел.
Серафим в подтверждение угукает.
— Ну и как?
— Нормально, — отмахивается Серафим.
— А актив кто?
— Да я, Федь. Чё за вопросы? — вспыхивает Серафим, глубже затягиваясь.
— Ничего-ничего. — Федя выставляет перед собой руки в защите и чуть более приветливо добавляет: — Я в тебе не сомневался, брат.
Серафим опять угукает. Курят в тишине с минуту. Федя уже начинает подташнивать. Но всё-таки не может молчать. Не удерживается и задаёт последний вопрос:
— Мутите?
— С Андреем? — зачем то переспрашивает Серафим. — Да ну, нахуй надо.
— Эх, Андрейка, — вздыхает Федя и делает крупную затяжку в его честь. — Голова что-то кружится…
***
Каждый день Глебу снился сон. Сон и кровать. Сон, кровать и пробуждение часов в 12 дня. И каждый раз смертельно обидно было вот так брать и просыпаться к пяти утра. А с недавних пор между снов про теплую и мягкую перинку затесались ещё и сны о прекрасном выходном, когда Андрею угораздило свалиться с солнечным ударом. Ах, как же было хорошо нихуя не делать. Нет, Андрея жалко, конечно. Но он пал обмороком героя. Считай, один за двоих натерпелся. Вот бы ещё разок провернуть чего-то подобного… Стояли в шесть утра на единственной асфальтированной площадке во всей военной части. И та площадка гордо просвечивалась выбоинами с проросшими из них сорняками. Выстроили в пять рядов по пять человек. Серафим лично всех по росту расставил. Глеб, оказавшись в самой жопе мира, то есть роты, печально смотрел в зелёную спину сослуживца. Андрея увели в первый ряд. Стоял, красовался вдали. Глеб понял, что заскучает сегодня и оттопчет ноги. Маршировка была в первый раз. Серафим, стоя перед галдящей ротой, тяжело вздыхал. Лицо его сонное и недовольное выражало всю скорбь, горечь и печаль мира. Кажется, вести строевую подготовку не было инициативой старшего сержанта. Кажется, существование старшего сержанта не было инициативой старшего сержанта. Однако, в руки взял себя. Прокашлялся и неожиданно громко произнёс: — Рота, внимание! — солдатики встрепенулись. Притихли. — Равняйсь! Смирно! — завидев повиновение, Серафим довольно заулыбался. — Добро пожаловать на первое занятие по строевой подготовке, ебана рот. Рота в разнобой пожелала здравия товарищу Серафиму старшему сержанту. — Та-а-ак. — сержант похлопал по карманам, может телефон искал, может листочек с речью. Но Глеб был уверен, их старший сержант не стал бы так запариваться. — Короче, на моих занятиях мы будем маршировать. Вот. Глеб ловил мух, пока Серафим невнятно лепетал что-то про углы 90 градусов в шаге и радиус коленных чашечек при ста шагах в минуту. Маршировать, в общем и целом, Глеб считал, что умел. Ну то есть. Ну а чё там уметь. Тем более на вводном занятии. Ничего Глебушка не потеряет, если пропустит чуток. Только Андрея бы тоже спиздить не мешало. А как спиздить человека из первого ряда? — Нале-во. — долетел до Глеба очередная команда. Повертелись, как в первом классе. Серафим, довольный подчинением входил в кураж. Голос у сержанта становился всё громче, а команды всё более бессмысленными. Глеб начал уставать и подпрыгивать от каждого требовательного возгласа. И слушать начал. Наконец перешли к сути. — Рота, строевым шагом на месте шагом… Глеб стоял не шелохнувшись и не отводя взгляда от старшего сержанта. Команда повторилась: — Шагом. — Серафим устремляет грозный взгляд точно на Глеба. Глебу стало жарко. Перед ним в два шага оказался Серафим. Глебу поплохело. — Рядовой Викторов. — проговорил, смотря прямо в глаза. — Я. — пропищал Глеб. — Что мы делает по команде «шагом»? Глеб, словно из сумрака выходя, поворачивает голову. Вся рота стоит одинаково: чуть наклонённые вперёд. Даже Андрей. Правда тот ещё и смех давит, что видно даже в последнем ряду. Серафим цедит, что на лекциях хоть иногда нужно что-то слушать. В идеале записывать. Поднимает руку, будто намереваясь схватить и потрепать Глеба за любую выступающую часть. Но в миг, успокаивается, возвращается обратно. Всё повторяется заново. Налево. Направо. Кругом. Опять налево. Глеб стоял, ждал пресловутого «шагом». Когда дождался, не устоял на своих двух — полетел на широкую зелёную спину впереди. Первая маршировка не получилась. После «отставить», повторили всё заново. В этот раз маршировали хотя бы… Хотя бы маршировали. Абсолютно вразнобой, абсолютно не по-армейски. — О-ох, блять. — отчаянию старшего сержанта нет придела. Считает, как детям: «раз… Раз… Раз, два, три». Ритм выравнивается. Серафим командует: — Рота, за мной повторяй! Мы ебали медведя… — Мы ебали медведя! — отдаётся смешинками по всей роте. С ритма не сбиваются. Наоборот, твёрже чеканят по неровному асфальту. Глеб чёкает и сбивается. — Бля буду, буду бля! — продолжает Серафим, теперь хлопками не давая ритму сбиться. — Бля буду, буду бля! — Глеб закатывает глаза на происходящий цирк. Интересно, Андрею вкатило? — Мишка плакал и стонал! — Мишка плакал и стонал! — Жопу лапой прикрывал! — Жопу лапой прикрывал! — Поделом ему теперь! — Поделом ему теперь! — Волосатый пидорас! — Волосатый пидорас! — Раз. Раз. Раз, два три! За час, пройдя на месте километров сто, Глеб успевает выебать порядка полутысячи медвежат. Всю берлогу и всех родственников. Ноги ныли. Лучше бы вовсе отвалились. А Серафим, кажется не собирался останавливаться, готовый за день сделать из рядовых заводных солдатиков с пластмассовыми ногами. Солнце только выходило — упасть замертво с солнечным ударом было бы странно. В голову пришла идея получше. На втором часу уже пошли с маршировкой по площадке. Глеб наконец разгадал своё преимущество в том, что стоит в самом конце. Не затопчут. Завидев под ногами ту самую выбоину, перестраивает маршрут точно в неё. А в следующую секунду падает театрально, разве что на месте не крутится перед тем, как наконец приземлиться. Открывает глаза — сверху уже смотрят пара-тройка удивленных мордашек. Чуть погодя, зазывает, хватаясь за правую ногу: — Ах, как больно! Ох, больно мне больно! — перекатился через живот, снова на спину. Прямо на Серафимов берц. — Что случилось? — ух ты, Серафим забеспокоился. — Я… Я… Я ногу сломал. Ах, Серафим... Серафим медленно приземлился на корточки. Глеб продолжал ломать комедию. — Позовите Андрея! — Я тут. — послышалось мрачное где-то над головой. — Идти сможешь? — уточняет Серафим, боясь притронуться. — Ах, быть может, я больше никогда не смогу ходить. — вцепляется в Андрееву руку. В толпе кто-то советует отнести пострадавшего в медпункт. Глеб моляще смотрит на Андрея. Тот выдёргивает руку. — Я это не донесу! Серафим траурно вздыхает. Командует, что занятие окончено, и большинство солдат испаряется в этот же миг. Глеб только ойкает от резкой смены положение и от того, как чужое плечо протыкает пропитую печень. Со спины Серафима Глеб видит Андрея видом самым разгневанным, каким только мог представить. Кулаки у Андрея сжимаются, Глеб показывает тому язык, удаляясь. Ну надо же! И занятие прогулял, и на Серафиме покатался. А Андрей обойдётся. Глеба возгружают на кушетку. Запыхавшийся Серафим погодя здоровается с их медиком, бросает чето про ногу. Во всех красках описывает произошедшее. Ну что видел со своего ракурса. Упал, очнулся, орёт. Юра медик кивает до последнего, потом требует ногу Глеба. Тот спокойно выставляет левую. — У тебя же другая болела. — Серафим начинает подозревать неладное. — Ой. — Глеб нервно хихикает. — Перепутал. — выставляет другую. — Юр, проверь ему ещё голову, на всякий случай. — настаивает Серафим и отходит к окну. Начинается осмотр. Юра трогает ногу по каким-то там местам, которые учат, наверное, трогать в медицинском. Глеб дёргается от каждого прикосновения, прискорбно завывая. Тут больно. И тут больно. Да-да и тут тоже очень больно. А, это подошва сапога… Короче всё болит, всё сломал. Можно освобождение на неделю? Нет, на месяц. — Ну чё? — Серафим возвращается, глядя на преспокойного Юру и на приёбнутого Глеба. — У твоего солдата редкий вид травмы… — начинает Юра, протирая очки о халат, и Глеб уже думает о том, как проведёт выходные и как отблагодарит медика. — Называется — воспаление хитрости. Твою маковку. Серафим грозяще снимает берет, вдыхает воздух. — Мы выйдем? — Да, конечно. — Глеб только краем глаза успевает рассмотреть расплывающуюся ехидную улыбку на лице медика, как чувствует, как настойчиво тянут за шкибот по направлению выхода.***
Андрей завтракает быстро и сразу же направляется в медицинское крыло. Глеб, конечно, взбесил, но Глеб, кажется вот-вот, и выйдет из игры. Оставит Андрея на неопределённый срок одного на парах, на маршировке, на физре у Серёги. Да не дай бог. Терять Глеба не хотелось. Носиться навещать его тоже не хотелось. Хоть бы обошлось одним выходным. Лишь повернув к нужному коридору, Андрей уже слышит душераздирающие вопли. Чуть не сбив того с ног, Глеб на своих двух здоровых пролетает мимо, успев только панически прокричать: – Андрюш, спасай меня! На Андрея налетают второй раз. А вот и Серафим. Выглядит устрашающе и на на ходу пытается вытащить ремень из пряжки. – Чудовище! Я ж тебя предупреждал! Сука, выпорю, нахуй! Только догоню! Андрей сгибается пополам, хохоча. Топот и крики по коридору удаляются всё дальше...***
До конца дня Глеб в казарме не появлялся. Где бегал, где прятался, что делал – Андрей выпытать не успел. Глеб, свалившись на живот, вырубился, как только объявили отбой. Андрей было подумал, что его любимый сослуживец больше не встанет никогда. Но на следующее утро тот как штык стоял на своем месте в ряду. Не было ещё Серафима, половины солдат, а Глеб стоял испуганным столбом. – Ну что, Глеб? – воодушевлённо протягивает Андрей, кружась вокруг испуганного столба. – Жопа болит после вчерашнего? – и крайне наглым образом отвешивает шлепок. Глеб дёргается и болезненно шипит – бляха у ремня была что надо. – Съеби. – доходчиво парирует и отворачивается. Андрей только ухмыляется самодовольно – жопа у обоих болит, а причины разные. А потом собираются и остальные солдатики. Солнце всходит, ослепляя. Старший сержант шкандыбает на площадку, аналогично небесному светилу. Тащит на себе мешок, за Серафимом тащится его любимый Федя Дмитриевич с таким же мешком. Завидев двоих старших, все поспешно выстраиваются как и вчера – по пять человек. Мешок неизвестной наружности оказывается на земле. Получив свою порцию пожеланий здравия, Серафим резво поворачивается к Феде. – Товарищ прапорщик. – Товарищ старший сержант. – и Федя сбрасывает второй мешок туда же. – Спасибо вам за помощь, Фёдор Дмитриевич. – Серафим подозрительно любезничал. Андрея это напрягало. – Не смею больше вас задерживать. – Ну что вы, Серафим Владимирович. Я никуда не спешу. А вот любезный тон и хитровыебанное выражения лица прапора Андрея и вовсе из колеи выбило. Не к добру это. Серафим в свою очередь уже вновь обратил свой взор на солдатиков, в то время как Федя расположился чуть поодаль. Да с видом таким, что только попкорна в руки не хватало. А Андрею не хватало нервов. – Значит так, бойцы. – начинает Серафим, ходя туда-сюда подле шеренги, копирую, кажется, злого командира из американских фильмов. – Раз по-хорошему вы не хотите... – толпа солдатиков недовольно гудит. Серафима с нажимом повторяет: – Не хотите. Значит будем действовать по-плохому. Серафим отворачивается к мешкам, подзывает Федю. Андрей возле уха слышит Кирилла: – Топтаться будем до вечера, пока ноги не отвалятся. Мне дед рассказывал. Топтаться Андрею не хотелось. А в следующую секунду расхотелось и жить – из мешка вперемешку с пылью высыпались пар двадцать каблуков всех видов и форм, поношенные и облезлые. Сколько же бедняг прошло через эту пытку высокой модой... – Что стоим? – лыбится Серафим. – Обуваемся, давай. Гоп-гоп-гоп! Солдаты едва двигаются, топчутся, мнутся. Особо смелые с особой аккуратностью подбираются к куче обуви, да с таким видом, будто она заминирована. Кирилл стоит в оцепенении. Такого дед ему точно не рассказывал. Андрей с минуту сканирует взглядом всё вокруг. Приходит к выводу, что ничего не изменится и придётся таки переобуваться. Андрей расталкивая сослуживцев, уже видит в груде хлама, называемой женской обувью, что-то, что потенциально может стать его новой формой на сегодня. Выуживает один каблук. Повезло, подойдёт – на грязной подошве проглядывается бывший красный цвет и размер Андрея. Будь тот хоть чуточку наивнее, поверил бы, что настоящие лабутены отрыл. Но, вряд ли бы такое добро оказалось здесь. Отрывает второй и поодаль видит Глеба, задумчиво вертящего в руках какие-то чёрные туфельки. Такие носила бабушка Андрея. – А если размер не подходит? – обречённо протягивает Глеб. Глаза у него грустные-грустные, но Серафим непоколебим. – А для тех, у кого размер от 36 и ниже, на складе лежат замечательные портянки. Принести? Будешь наматывать? Ответом служит молчание. Глеб понуро отворачивается и уходит к стенке вместе с каблуками в руках, ножевой раной на сердце, и огнестрелом в душе. Андрей Глебу почти сочувствует, пока втискивает ноги в свои "лабутены". Вокруг, ещё не переобутые, ходят солдаты. Разглядывают, заинтересованно оценивают степень пиздеца, который их ждёт. Андрей панически взвизгивает, заставляя всех разойтись подальше. И не трогать ни при каких обстоятельствах. Потому что стоять – страшно, идти – опасно, маршировать – смертельно. Балансирует на каблуках как может. Подкашиваются ноги, солдатики в страхе замирают. Ловить Андрея никто не хочет. – А вы сами? – вдруг раздаëтся раздосадованный голос человека, который очень не хочет, чтобы его дед узнал о том, каким способом его внук научился танцевать. Кирилл свои выпадом обращает на себя внимание всех солдатов: – Вы сами то на каблуках хоть метр пройдëте, товарищ старший сержант? На площадке воцаряется гробовая тишина, пока невозмутимый сержант подкатывает края зелёных брюк до колен. Тишина не нарушается и тогда, когда он, скинув берцы, просовывает ногу в первый попавшийся каблук, напоминающий обувь танцовщиц в дорогих стрипклубах. И лишь когда Серафим грациозно встаёт, скинув с себя куртку и оставаясь в одной тельняшке, по толпе проносится удивлённое "ого". Челюсть у Андрея отвисает. Серафим на каблуках вальяжно приходится туда-сюда вдоль обомлевших солдатиков и одного охуевшего Кирилла. Воображение Андрея рисует старшего сержанта в свете софитов и вульгарного розового неона. Там, в дыму из машины, Серафим мог бы крутиться на пилоне с присущей нерасторопностью, но всё равно завораживающе. Там он мог разорвать на себе голубую тельняшку и даже не беспокоиться о статье за порчу символики вооружённых сил. Шло, в общем, Серафиму. Даже удивительно, но старые пыльные стрипы действительно были к лицу их сержанту. А Андрей так и стоит, разинув рот, пока Серафим дефилирует под одобрительное улюлюканье. Не так, конечно, соблазнительно, как в мечтах Андрея, но тоже демонстрирует собственные умения в эротических танцах. Сержант неуклюже присаживаясь и ударяя перед собой воздух, поёт сам для себя. "Хтыщ, васаби", – слышит Андрей отчётливо. А как приходят в восторг от верха армейского юмора сослуживцы, слышно уже сквозь шум в ушах. Приходит в себя Андрей только тогда, когда его величество Серафим самолично подходит. Кокетливо закрывает Андрею рот одним пальцем. А потом возвращается обратно самодовольной походкой. – Шоу окончено. – объявляет Серафим. Прокашлявшись, добавляет голосу больше баса. – Строимся... А уже через пять минут Андрей и остальные солдаты, подобно каракатицам, отправляются на санкционную пробежку по всей территории части. За что санкции были введены, никто конечно же, не объясняет. Тут, уверяет Серафим, как в спорте – научишься ездить на одноколёсном велосипеде, на двухколёсном и учиться не придётся. Так Серафим считает. На первом круге Андрею кажется, что он отстаёт, на втором, что перегоняет, на третьем он нагоняет Глеба. Видит его буквально за несколько метров – на углу сарая, где пару дней назад довелось поболтать с прапорщиком. Видит недолго – тушка Глеба скрывается за поворотом. Там же свой маршрут и оканчивает, приземлившись точно на землю и подняв всю пыль. Андрей ахает, Кирилл охает, Серафим закатывает глаза. – Викторов, ты за меня придурка не держи второй день подряд! – сержант раздражённо пихает каблуком бездыханное тело. – Можешь лежать тут весь день, я блять, лично докладную на тебя лейтенанту напишу. Андрей выдержке и долбоебизму Глеба поражается. Уж лучше часок поломать ноги на каблуках, чем состариться в нарядах. Сослуживец видимо так не считал. Получив по оплеухе от сержанта, солдаты, успевшие скопиться вокруг тяжело ебанутого, отправляются бежать дальше – вольно никто не объявлял. Ещё через час, считая выебанных медведей, Андрей понимает, что Глеб так и не вернулся...***
Глеб плывёт где-то посреди стыка вселенных, утопает всë глубже в межпространственном бесконечном вечном. Проходят года, столетия, и он уже глубокий старец, познавший каждую частицу бытия... Вдох. – Юрий Александрович, – узнаётся голос Андрея во тьме. Он тоже вместе с Глебом прожил бесконечное число жизней на этой планете Земля? – а он будет жить? – Не знаю, – хмыкают в ответ. Это же армейский педик. Медик. Что-то тут нечисто. – может его через неделю снегоуборочная машина переедет... – Так ведь май. – Значит будет. – Жаль. Глаза разлепляются тяжело, будто кто-то до этого кто-то склеил их суперклеем. Глеб хрипит, не узнавая собственного голоса. Привлекает на себя внимание двух людей. – Андре-е-ей... – на слабое блеяние тот присаживается перед кроватью, – иди нахуй... Андрей почему-то только радостно улыбается. Приобнимает, умостившись на груди. Глеб ощупывает голову, которая тотчас взрывается адской болью, и с ужасом чувствует бинты. Вспоминает, как неудачно выбранная методика обучения от их старшего сержанта и обувь на два размера больше помогли оказаться в месте с белыми стенами и запахом медикаментов. Всё-таки не добежал третий круг. Ëбнулся на повороте. Юра щёлкает пальцами у Глеба перед глазами. Что-то про себя бубнит о рефлексах и реакциях, а потом объявляет: – Тяжёлая форма сотрясения мозга. Дней пять постельного режима, как минимум. – Ого, а можно мне освобождение? – вскакивает Андрей. – Я за ним ухаживать буду. – Так. Никаких больше освобождений. Лавочка закрыта. – Юра отмахивается от Андрея, как от назойливой мухи. И спешит выйти из помещения санчасти. – У вас пять минут. Дверь хлопает. – Андрей, сколько месяцев я спал? – Глеб едва формулирует слова в предложения. А прошедший диалог с армейским медбратом и вовсе усвоился на четверть. – Минут пятнадцать. – Андрей задумчиво пожимает плечами. Добавляет опасливо: – Ну и под сараем ещё где-то час. – Вы оставили меня на час лежать без сознания? – от резко повышенного тона в голосе, голова отдаëт болью. – Мне скажи спасибо. Если бы не я, ты б так и помер там под сараем. – А Серафим? Ему совсем на меня всё равно? На лице Андрея на миг появляется самодовольная усмешка. Лишь на миг. – Сам виноват. Не надо было вчера этот концерт устраивать. – А сейчас он где? А он придёт? Андрей опять пожимает плечами. А потом уходит на обед. Глеб обедает в санчасти. И ужинает в санчасти. От конца дня к нему приходит только Юра и больше никого. Становится совсем тухло. И обидно. Серафим ведь так и не пришёл. И вообще о нём не слышно. Не так Глебу представлялись собственные каникулы. Без ужасной боли в голове, без противного привкуса таблеток на языке и не в одиночестве. Ну почему Серафим не пришёл к нему..?***
Болеть оказалось скучнее, чем Глеб предполагал. Из развлечений в палате были только завтрак, обед и ужин. Ну и Юра иногда приходил узнать, как самочувствие. В промежутках между едой и Юрой Глеб спал. Так до следующего дня и дожил. Подняли к восьми, принесли завтрак. Глеб есть не хотел, у Глеба болела спина, чесалась от бинтов голова и плыло перед глазами от вечной духоты. По неведомым причинам, ручка на окне отсутствовала, напоминая о прекрасных школьных годах. Только санчасть находилась на первом этаже, да и выпрыгивать Глеб никуда не собирался – пока что. Если бы всё-таки вздумалось самоликвидироваться, он бы просто пару раз тюкнулся головой о стену. Юра пришёл после завтрака. Открыл окно на проветривание и кинул Глебу пару книжек. – Всё, что нашел по углам. – сообщает он, стоя у окна. – Как самочувствие? – Как у человека с сотрясом. – ворчит Глеб, разбирая по порядку Конституцию, Устав, Библию и ещё парочку книженций. – Резонно. И как тебя угораздило два раза за два дня ко мне попасть? Сначала с ненастоящим переломом, потом с настоящим сотрясением... – Видите, какой я везучий. – Глеб притворно улыбается. Со стороны похоже как минимум, на паралич нервных окончаний, а как максимум, на первый признак инсульта. – Такой ты вредный. – хмыкает Юра. Достаёт ручку из окна и уносит самую дорогую для себя вещь вместе с собой из палаты. Глеб кукует до обеда. Превознемогая себя и собственную нелюбовь к чтению, глотает главу за главой. От скуки и не тем займёшься. Тикают часы. Когда после двенадцати дней непогоды корабль наконец прибивает к берегу, Глеб за дверью слышит шаги. Это Серафим! Дверь распахивается. Глеб тускнеет. Это не Серафим. – Все передают скорейшего тебе выздоровления! – с порога сообщает Андрей. Глеб ему не верит. – Кириллу батя звонил. Ты б видел его красную рожу, когда он пытался не проболтаться про то, как нас тренировали. А ещё... – Ты чего так рано, у вас же щас пары? – перебивает Глеб. Андрей отчего-то сияет. Так и хочется настроение ему испортить, чтобы не приходил и не портил никому настроение своим настроением. – У нас сегодня короткий день у всех, представляешь? У полковника днюха. Проставляется. В столовой отмечает. И торт будет. Представляешь? Я торт три месяца не ел. Представляешь? Представляю. Представляю, как твою смазливую моську в этот торт запихаю и сверху пудрой посыплю. Почему кому-то, чтобы получить заслуженный отдых, нужно убиться башкой о твёрдый тупой предмет. Ну уж нет Андрейка, не увидишь моей боли. – Подумаешь, торт. У меня вообще на них аллергия. – Глеб картинно отмахивается, будто слюна по подбородку не начинала течь от одного упоминания кулинарных изделий. – Даже хорошо, что я сюда попал. Лежишь, ничего не делаешь, книги интересные читаешь. – Глеб демонстрирует толстенькую книженцию с подогнутым уголком на одной из страниц. Держит с таким видом, будто за полдня не начало тошнить от нескончаемых корабельных странствий главного героя. Андрей наконец умеряет свой пыл. Больше про еду не говорят. Разговаривают о том и о сём. Глеб под болтовню Андрея опять уходит в коматозное состояние, пока не будит Юра с горстью таблеток и ручкой от окна. Андрей, дабы не мешать, уходит. Робинзон сходит с корабля на сушу.***
К шести вечера в столовую стекается вся торжокская военная элита во главе с генералом. Андрей с горящими глазами рассматривает столы, непривычно сверкающие разнообразием блюд. В отличие от бедного Кирилла, которого припахали таскать колонки, Андрей молод, свеж, полон энергии и не присасывается к графину с каким-то компотом, как пиявка. Успевает перепробовать все тарталетки, – таких и на гражданке не ел ни разу, – когда видит на входе Серафима. Тот, чернее тучи. Идёт сразу к полковнику. Серафима Андрей не видел со вчерашнего. Как вдвоём Глеба до медпункта доволокли, так его свирепый лейтенант и уволок. И думать Андрею даже не хотелось о том, каким макаром пропесочивали старшего сержанта за поломанного рядового. Но Руслана Сергеевича Серафим воровато обходил стороной. К своим солдатикам вообще не приближался. Андрей его трогать побоялся. На трезвую. Полковник с кентами безмятежно глушили коньяк с самого первого тоста. Маленьких тоже не оставили без конфетки – налили по бокальчику шампусика. Ну это на первый тост. А пили и за здоровье, и за детей, и за внуков, и тупых американцев. Короче, к половине восьмого, когда именинник задувал свечки, Андрей уже был в той самой кондиции, когда встать мог и хотел, но не то чтобы сильно мог. Приказал Кириллу следить за последней тарталеткой и, наметив цель, направился четко по направлению старшего сержанта. Перекрикивая музыку, зовёт Серафима выйти. Тащит из-за стола бедного сержанта, вцепившегося в стейк, как в последнюю надежду на спасение. И всё-таки вышкарлупать Серафима из столовой удаётся. Вместе с ним, к несчастью, стол покидает и надкушенный стейк – едет на Серафимовой вилке куда-то в тёмный коридор. Там чуть ли не падает на пол, когда его личного водителя жмут к стенке. – Я всё время думаю о том, что между нами было... – лепечет Андрей полупьяным голосом. А его ручонки уже успевают пролезть под зеленую куртку. – Ты ведь тоже? – Я... – Серафим нехотя пытается вывернутся, но Андрей уже хватается за плечи, за погоны с одной широкой лычкой. Стейк на вилке остывает. Из столовой начинают доноситься пьяные вопли в микрофон. Кажется, полковник выпросил караоке. – Там все отмечают, нам никто не помешает... – Серафим уже уворачивается от рук на ремне, от вездесущих губ Андрея. Настроения на него вообще нет. – Да погоди ты, блять. – кое-как отпихивает от себя разбушевавшегося пьяного рядового. И по трезваку руки распускать не стеснялся. А сейчас... А сейчас вообще не до него. – У меня Глеб из головы не выходит. Я к нему даже не зашёл ни разу. Ему там плохо совсем? Андрей вдруг меняется в лице. Дует губы огорчённо, будто услышал самое грязное оскорбление в свой адрес. – Нормально ему. – буркает Андрей. Половину его фразы перебивает музыка и подобие пения Геннадия Витальевича. Весь запал потух после упоминания великомученика Глеба. Андрей обижается. Больше Серафима не лапает. – Сходи вон караоке попой, раз такой расстроенный. Там как раз Лазарева третьим кругом врубили. У тебя отлично получится. – Я перед Глебом так виноват. – не унимается Серафим, заставляла и без того заведённого Андрея раскраснеться ещё сильнее. – А если бы он умер там? – Ещё чего, – фыркает Андрей, – от его чугунной бошки больше подоконник пострадал. Серафим тускнеет, стейку в его руке на вилке тоже грустно. – Не могу просто так к нему прийти. Мне кажется, он меня до конца службы ненавидеть будет. – признаётся Серафим. Андрей в миг встрепенулся и даже как бдуто бы протрезвел. Хуй тебе Глебоба. Будешь знать, как друзьям секс обламывать. – Ты не просто так сходи, – улыбается мило, стелется как змеюка, – ты ему тортика принеси. Это его любимый. Шоколадный. – Точно! Он же там один голодает. Андрейка... – Серафим притягивает, стягивает берет и крепко целует в макушку, – спасибо! Андрей посреди тёмного коридора остаётся стоять один с грустным стейком в руке.***
Пятница уже научился говорить по английски, а Глеб читать со скоростью близкой к скорости света. Сменив с десяток поз – каждый раз затекала спина, сейчас сидел в позе лотоса, облокотившись на стенку. Хватит минут на десять, потом сведёт шею. Потом Юра принесёт вечернюю дозу лекарств. После ещё одной главы можно будет ложиться спать. Весело. А Андрей торт ест... – Глеб? – слышится тихое в проëме. Глеб от неожиданности захлопывает книгу. Потом громче, со смесью смеха и неловкости: – Ты как телепузик с этой хуйнëй на голове. – Серафим! – Глеб жмурится от резкой боли в голове. А Серафим всё-таки пришёл. Осталось только держать себя в руках и не налететь на него с объятиями. Всё равно не дойдёт – расшибëтся. – Я тебе тортика принëс. – сообщает Серафим, демонстрируя тарелку. На мордашке Глеба проявляется трогательная улыбка. – Мой любимый, шоколадный... Серафим медленно подкрадывается внутрь, ещё не до конца понимая, что ожидать от рядового и его нездоровых амбиций. В прямом смысле. Но по двум глазам, наполненных какой-то неожиданной нежностью, не скажешь, что Глеб держит хоть каплю обиды. Кусок тортика на прикроватном столике. Серафим садится рядом с Глебом на кровать. Опять в тишине тикают часы. Почти неловкое молчание неуверенно прерывает Серафим: – Глеб, ты это... – Что? – Ну это... Блять... Ну того... Ну как его..? Извини? Наконец рожает. Глебу хочется запищать, как малолетней фанатке Егора Крида. Держится. – Да нормально всë... – в конце голос всё-таки на октаву выше сползает – Серафим двигается ближе, коснувшись плечом. Тыкает пальцем, привлекая внимание. Глеб, кажется, зафиксировался настолько, что не шевелится вообще. – Извини, за то, что сразу не поверил, – Серафим в каком-то нервозном трансе наматывает шнурок от Глебовой спортивной кофты на палец. Поворачивается всё-таки. Чуть не сталкиваются носами. – Сам виноват. Шнурок наконец прекращают терзать. Серафим зачем-то поправляет ремень. – За это тоже извини. Глеб рвано вдыхает воздух. Произносит тихо-тихо. На грани шёпота: – За это... Можешь не извиняться. – Выдыхает. Он это всё-таки сказал! – Не по уставу же... – проговаривает уже куда-то в чужие губы. Подаются друг к другу как-то одновременно. Хоть и обоим первыми хотелось. Глеб сквозь несколько слоёв одежды чувствует, как отчего-то стучит сердечко. Да прекрати ты, в первый раз что-ли сосутся. Только в этот раз хотелось острее. Когда Серафим два дня назад в строю накричал. Ещё чуть-чуть, и можно было бы упасть в обморок. Глеб бы и сейчас вырубился от неожиданного всплеска адреналина. Просто Серафим за губу укусил, оттянув так правильно, что Глеб, не удержавшись, руками вцепился куда-то в кудрявые волосы. Потянул ближе. Глеб себя обнаружил уже прижатым к кровати, с руками по обе стороны от головы и Серафимом сверху. Жарко от него было конкретно, но всё равно дёрнулся вперёд – совсем не получилось. Но Серафим всё понял, сам вцепился в чужие губы, мокро обводя языком. И поебать на впивающийся в бок уголок ëбаного Робинзона Крузо. Так и держал за запястья, даже грубее взял. До лёгкой боли и красных следов. Потом. Когда отпустит. – Будешь ещё выëбываться? – Серафим ловко перехватывает запястья одной рукой, второй убирает мешающую книжку подальше. – Буду, товарищ старший сержант. Но вы можете, – хочет потянуться вперëд – тут же прижимают обратно, – можете авансом санкции применить. Видно как Серафим колеблется. Как медленно ослабевает хватка на руках. А потом и вовсе пропадает. Серафим отпускает его. – У тебя голова. – справедливо. Но ужасно несправедливо. – Ешь торт.
