Серия 11. Армейский переполох в действии
18 ноября 2022 г., 02:08
Солнышко взошло пару-тройку часов назад и уже вовсю ослепляло своими лучами сквозь толстое оконное стекло. После заступления в наряд, как-то незаметно пролетело время. Скорее выпало из памяти. Федя спал с открытыми глазами, вперившись в лбом в окно. Серафим рядом, утыкался также, ещё и носом. Так сильно, что посмотрев на эту картину с обратной стороны окна, можно было увидеть какое-то человекоподобное существо поросячьего вида. Как хорошо, что с той стороны никого не было. Только на площадке Серёга вёл зарядку сонным рядовым...
– Упор лëжа принять! – доносится издалека его охрипший похмельный голос. Пение утренних птичек перебивает его возгласы.
Федя будит сам себя ударом лба об окно. Громыхает форточка на проветривании.
– Стекло не разбей. – невозмутимо предупреждает Серафим, так и не отлипнув от созерцания солдатиков. Его же детки.
– А? Ага. – вновь удар по пластику – спасибо государству, в прошлом году вставали во всей части новые окошки. Федя тогда благодарил всех богов за возможность больше никогда не заклеивать ничего на зиму. А Серафим просто радовался. Кажется, он скорее бы спал в своей машине с включённой печкой, чем взялся бы за хоть какую-то работу, тяжелее похода в гражданский магазин за сигаретами лейтенанту.
– Блять, Андрей, япона мама! – прочитает Серафим так, будто рядовой услышит его там, на площадке в окружении пыхтящих сослуживцев. – Ты отжимаешься или воздух трахаешь? Тьфу...
Феде врезаются в глаза резко опущенные жалюзи. Тот даже благодарен Серафиму за избавление от созерцания корячащихся солдатов. Вот из Викторова там точно, кажется, уже бес выходить начал.
Солдаты от скуки падают на диван. Если лейтенант заметит, что оба не стоят на посту, присверлит беретиком к стене. В лучшем случае. Жаль, Федю это не пугает уже.
– Если я ещё хоть раз встану в пять утра, – негодует от того, что окно далеко и биться не обо что. Нервно дёргает ногой, – мне придётся воспользоваться табельным.
– Прострелишь лейтенанту колени? – мечтательно интересуется Серафим.
– Нет, я сам застрелюсь.
Серафим зевая укладывается Феде на колени, группируется на диване максимально сворачиваясь и скукоживаясь. Если уснёт – Федя отключится за ним же. Стоит задача: заставить их обоих оставаться в сознании как можно больше.
Ещё спросить кое-что, пока сам не забыл.
– Эй, Серафим... – дëргает коленом – кудрявая голова бездыханно подпрыгивает. – Ты эсэмэску мою вчера получил?
Серафим мычит что-то нечленораздельное Феде в ляшку, лезет за телефоном в карман. Для того чтобы прочитать содержимое на экране, к сожалению приходится открывать глаза. Текст расплывается, Серафим читает: "Серыч, спасай, машинки нет!!!1! 1! ".
– И что ты хочешь этим сказать? – Серафим нехотя поднимается с колен. И без того его непослушные волосы сбились на голове в лохматый одуванчик.
– Ко мне одна особа въехала шмотья навезла, стиралка сломалась. Орёт, что ходить не в чем. Выручишь?
– К тебе женщины ездят только из-за твоей стиральной машины, и та сломалась. – язвит Серафим. – Выручу, конечно. Мой индезит ещё не видал женских вещей в своём жерле.
– Это барабан называется. – Федя не вставая наклоняется за диван, выуживает серую спортивную сумку. – Вот. Там внутри ещё презентик от нас.
Серафим кивает, забирая багаж. Решает отнести в машину прямо сейчас – может хоть взбодриться по-нормальному удастся. Феде наказывает прикрывать товарища – если что, я за забором отстреливаюсь от американского шпиона, просил не беспокоить.
Значит Феде придумывать отмазку самостоятельно.
Федя решает спать с открытыми глазами. Шум за открытой форточкой спадает, значит солдатов повели получать пиздюли и на завтрак. Обстановка меланхоличная, и даже птички больше не щебечат. Наверняка, на обед будет "куриный" суп. Когда Федя невыспавшийся, он без конца думает о смысле своего бренного существования, о том, каким образом третий год отдаёт танку под хвост. Вспоминает. "Есть такая профессия – родину защищать", – заявил когда-то Федя родителям, заслонив телевизор, где передавали новый выпуск программы Малахова, и ушёл курить вонючие сигареты под сараем воинской части Торжокской области. А всё же до прапора дослужился, пока Серафим своим старшим сержантом не мог нарадоваться.
Как дослужился только...
– О, Игнатьев! – вместе со здравым басом сливается скрип полов. Вот их ещё не ремонтировали. – Как хорошо, что ты один.
– Здравия желаю, товарищ полковник! – вскакивает Федя, как по рефлексу. Так, вероятно, и было. Так, вероятно, и дослужился.
– Здравия, здравия... – полковник выглядит как обычно жутко напряжённым. Словно за дверью стоит маршал с автоматом и уже снимает с предохранителя. – Погоди, а почему ты один? Сидорович где?
– Сидорович... – Федя мнётся, бегая глазами туда-сюда в поисках озарения или всё-таки табельного.
– Ладно, не напрягайся, – отмахивается полковник. – мне только ты нужен.
Федя выдыхает и кивает, гордо выпрямляясь. Ждёт приказа.
– Но если я узнаю, что он опять пошёл в гражданский киоск за пирожками, я скину его с вертолёта без парашюта. Лично.
Господи, Серафим, пожалуйста, просто отнеси сумку в машину и вернись.
Полковник тем временем аккуратно прикрывает дверь, предварительно оглядев коридор. Кажется, маршала с автоматом там всё-таки там не было. Но полковник всё-равно от чего-то прятался. Федя напрягся. Первое правило их части – если полковник притих, значит надвигается что-то катастрофическое. А полковник притих. И говорил теперь на несколько тонов тише.
– У меня для тебя очень важный приказ.
– Слушаю, Геннадий Витальевич. – смекая, Федя тоже старается не шуметь.
Полковник лезет во внутренний карман своего кителя. Шелестит свëрнутый пополам какой-то конверт. Взору Феди на чужой ладони предоставляются два мерцающих синих бриллианта, в обрамлении совсем крохотных прозрачных камней. Запонки. По виду, кредит на такие Федя будет выплачивать лет пятьсот. Оборачивается на окно. Никого. Мало ли.
– Генерал Мармеладов оставил в столовой. После Дня рождения.
– Не знал, что в дизайн воинской формы теперь входит инкрустация драгоценными камнями. – хмыкает Федя, потянув руку к мерцающим украшением
Полковник руку отнимает, шикает грозно.
– Из нарядов не выйдешь у меня. – прежний тихий шёпот теперь походил на скрежет наждачки о необработанную доску. – Нужно вернуть. По почте не отправить. Сам понимаешь.
– Понимаю, Геннадий Витальевич.
– Права у тебя есть. Машину лейтенант предоставит. Я... Кхм... Договорился. – полковник сбился. Спрятал драгоценность обратно в конверт. – Нужно, Федечка, смотаться в Уфимскую часть. Всего полторы тысячи километров по трассе.
Конверт оказывается в кармане у обречено стоящего Феди. Прямо у сердца, и сразу будто тяжелее становится. Не физически. Морально. Хватается за карман, почти чувствуя сквозь ткань, сквозь сложенную в двое конвертную бумагу две маленькие горошины, ценой в нескольких собственных состояний.
– А может лучше Серафим отвезёт? У него и права, и машина своя. – спрашивает от отчаяния, совсем не ожидая помилования. Полковник у них, конечно, человек со странностями. Но не идиот.
– Ку-ку совсем? – вполне справедливо находится с ответом полковник. – Я ж тоже сержантом был. Знаю, какая у него зарплата. Да если я его с ними наедине оставлю, он их через пять минут на Авито выставит.
Федя кивает. Надо ехать. Может даже старшего прапорщика дадут.
***
Глеб после своих затяжных каникул есть по утрам разучился окончательно. Вставать к завтраку перестал на следующий день после первой перевязки. А когда вышел – привычка так и осталась вместе с выздоровевшим рядовым. Андрей крутил пальцем у виска и сгребал Глебовы макароны к себе в тарелку. На третий день, возможно, начал что-то подозревать, когда вместо единственной радости в армии – приёма пищи, Глеб залпом выдувает пресное какао и сматывается, обещая подождать у казармы. Конечно банальное нежелание есть не было первой первопричиной подкармливания Андрея собственными порциями. Была бы другая ситуация, Глеб ни в жизни бы не отдал положенный государством паёк. Но, как оказалось, увидеть и обсмоктать утром едва проснувшуюся мордашку старшего сержанта в каком-нибудь безлюдном помещении стоило всех макарон мира. Да и Андрей, на радостях от перспективы наконец наесться, меньше беспокоится о том, где Глеб может шлындать. Серафим сегодня в наряде. Не предупреждал, но по отсутствию с утра пораньше уже такого привычного "рота подъём" знакомым голосом, Глеб как настоящий сыщик всё выяснил. Конечно, на тоже самое слегка намекало вывешенное на доске объявлений, но рядовой Глеб Викторов не ищет лёгких путей. Или просто не дотягивается, чтобы их прочитать. Тем не менее уже через пять минут после объявления завтрака подходит к посту. Осторожно приоткрывает двери. Внутри только прапорщик. Копошится, собирается. – Викторов, старшего сержанта пока нет, иди в столовую. – мельком глянув на рядового, бросает прапорщик и из под дивана вытаскивает упавший туда берет. Глеб старается делать вид, что совсем не расстроен. – А когда он вернётся? – Скоро, наверное... Не знаю, Викторов, мне некогда, я спешу. – поправляет пояс на куртке, намереваясь выйти. – Вы спешите? – Глеб становится посреди прохода, не задумывается, но не даёт прапорщику выйти. – Неважно. Мне нужно срочном порядке ехать. Всё, меня нет. Дай пройти. – А вы куда? – всё же отступает в сторону. – Направили кое-куда. – отвечает прапорщик уже из коридора, не сбавляя шаг. – Если Серафима дождёшься, ничего ему не говори. Понял? А то расстроится, что ему не доверили. Я приеду, сам с ним поговорю. Он меня поймёт. И за прапорщиком хлопнула дверь, ведущая с поста на улицу. Глеб до прихода Серафима разваливается на диване, за долгое время. Наконец-то. Как король. А когда дверь открывается, Глеб вскакивает сразу, встречая ненаглядного старшего сержанта. – Федь, с картошкой и с капустой. Тебе какие? – спрашивает, не поднимая головы и шелестя целлофаном. Поднимает. На лице сразу расцветает улыбка. У обоих. – Ой, Глеб. Привет. Глеб пискнув приветствие порывается было к Серафим, в ту же секунду и замирает. Одëргивает себя. Сколько себе не запрещал, а дистанцию соблюдать не мог нормально. Тянуло к Серафиму. Стоит, пока Серафим сам не расставляет руки, мол давай, я тоже люблю обнимашки. Ну наконец. Утыкается Серафиму в грудь. – Ты из-за меня уже третий завтрак пропускаешь. – вздыхает Серафим. Проводит ладонью снизу-вверх по ровной спине рядового, заставляя прижаться к себе ближе. Глеб поднимает голову, задев носом чужой подбородок. – Подумаешь. Я есть не хочу. – Пиздишь... – Серафим выдыхает смешок к Глебу в макушку. Проводит носом по теперь коротко стриженным волосам. – Скучаю по твоим кудряшкам... Глеб хмыкает – я тоже скучаю. Выгляжу как подстрелыш и скучаю. Так и стоят вдвоём, не разлипаясь в проходе. Зачем разлепляться, если можно не разлепляться. Кажется, обоих это абсолютно и полностью устраивает. Серафим крепче обвивает руки вокруг талии, у Глеба ноги открываются от земли – обнял, приподнял. Смеются оба. Серафим всё таки отпускает. Подталкивает Глеба в комнату, заходит сам. – А где Федя кстати? – Федя? – Глеб оборачивается. А действительно, где Федя. – Ну, Федя сказал, что его больше нет... – Как?! – у Серафима падают руки, в одной из которых до сих пор шелестят пирожки. – Уже? Он не успеет, я его догоню! Глеб в окно видит уезжающую чепырку: – Он уже отъехал. – Так быстро?! Серафим почему-то то сам себя хватает за плечи, качается из взад-вперёд, будто успокаивая. Глеб хмурится в непонятках. – Ну да, в срочном порядке. – Глеб облокачиваясь на окно, наблюдает за тем, как стекает на диван Серафим. – Моментально... – проговаривает он дрожащими губами. – Конечно, из автомата... – Глеб во мгновенно севшем голосе старшего сержанта едва улавливает человеческую речь. – Это в-всё из-за м-меня... Господи... Нельзя было его оставлять в таком состоянии... – Фëдор Дмитриевич сказал, что ты всё поймёшь. – пожимает плечами Глеб, до сих пор не может идентифицировать реакцию Серафима. А тот, прикрыв лицо рукой, бросает Глебу, чтобы поел пирожки и пулей выскакивает из комнаты.***
Быть дневальным оказалось гораздо проще, чем Глеб себе представлял, когда на линейке эта должность встала в одно предложение с его фамилией. В обязанности не входило ничего сверхъестественного: слежка за порядком, чистотой чужой обуви, курением... а Самое главное – освобождение от всех остальных дел, включая пары и маршировки. Глеб чувствовал себя дежурным в школе. С собой в напарники разрешалось взять двоих сослуживцев. Безропотно Глеб ткнул на Андрея. Вторым забрал Кирилла, потому что тот спал рядом через одну кровать – не чужой человек. Да и по выражению лица последнего можно было понять, что такого экспириенса у него ещё не было. А Кирилл Мисан солдат, и ничто солдатское ему не чуждо. Короче, попрыгали втроём с линейки прямиком в казарму менять постели. Особо никуда не спешили. До обеда точно проваландаться нужно. Сейчас напарники дружно наслаждались импровизированным перерывом, пока Глеб задумчиво выпутывался из пододеяльника. – Зря не ешь. – констатирует Андрей с набитым Серафимовскими пирожками ртом. – Между прочим вкусно. – соглашается Кирилл, надламывая второй. – С картошкой будешь? Глеб отмахивается, вытряхивает одеяло. На свету из окна видно, как поднимается скоп пыли. – Ешьте. У меня Серафим из головы не выходит... – А что такое? – оживает Андрей, проглотив кажется весь пирожок сразу. – Да не знаю... – Глеб всё же оставляет несчастное постельное и садится на чью-то кровать напротив Андрея и Кирилла. – Я ему говорю, мол прапор уехал куда-то... А он побледнел весь, так расстроился. Я думал, он расплачется там. Кирилл в смешке давится, едва не выплёвывая всё содержимое своего рта на пол. – Жених уехал, – бросает Андрей, попутно кулаком о спину пытаясь выбить душу из кашляющего Кирилла, – вот и не справился с эмоциями. Реакция, как у бабы. – Чего сразу то, как у бабы? – бурчит Глеб. Кирилл делает вдох жизни и сразу же встревает в разговор. – Правда-правда, – говорит, всё ещё пытаясь отдышаться, – у меня бывшая тоже ревела. – А чего она ревела? – спрыгивает Андрей. – Ну я ей дрель на ногу уронил, она и ревела... – пожимает плечами Кирилл, вновь откусывая приличную часть пирожка. На том разговор и кончается. Глеб в тенях сомнений вновь берётся за пододеяльники, сытые Андрей и Кирилл принимаются сворачивать матрасы. Общими силами и перерывами каждые полчаса управились к обеду. Отхватили от лейтенанта, за что – понять не успели. Поели, пошли дальше изображать бурную деятельность слежения за порядком. Приказано было отнимать сигареты в строгом порядке. Грозились абстрактно, но понятно было, что в случае невыполнения – будет больно. Глеб перед ужином прохаживался по территории. Кирилл с Андреем потерялись по другим объектам. Серёга вновь терроризировал упражнениями взвод. Как прекрасен сегодняшний день. Был. В глаза бросился старший сержант. Тот сидел на крыльце казармы, дырявил землю взглядом. В руке тлела сигарета, под ногами лежало ещё пару окурков. – Ты бы за сарай ушёл. – вздыхает Глеб, присаживаясь рядом. – Спалят же. – Похуй. - выдавливает Серафим. Глеб замирает. – Похуй. Похуй. Всё равно я тут больше не останусь. Глеба хватает лишь на то, чтобы спросить – почему. Серафим в ответ долго молчит. Становится жутко морально и плохо физически от едкого запаха курева. В траву летит потушенный о ступеньку окурок. Серафим рядом шмыгает носом, и Глеб боится повернуть голову в его сторону. Шелестит упаковка его сигарет. Серафим матерится. – Принеси мне сиги из машины. – впихивает Глебу звенящие ключи. Руки у Серафима несвойственно холодные. А вечернее солнце ещё палит на крыльцо. – Пожалуйста. И вот уже дневальный Глеб идёт на другой конец части за сигаретами своему, неожиданно потерявшему былой энтузиазм, старшему сержанту. С Серафимом творилось что-то странное, и Глебу никак не удавалось понять, что же. Глупо было бы считать, что скорый уезд лучшего другая мог так расстроить матёрого контрактника. Ещё глупее звучало предположение Андрея о транссексуальности старшего сержанта. Но так или иначе Глеб наконец доходит до парковки. Хоть бы лейтенант из окон не палил, как рядовой по чужим машинам шоблается. Пищит сигналкой открывшееся Рено Серафима. Выглядит чуть более печально, чем новенькая блестящая мазда полковника. Запылённая машина старшего сержанта стояла в тени, и даже без прямого на неё света, было видно грязь на половину дверей. Оставалось гадать, кто в мойке бывает чаще – Серафим или его машина. По виду, вроде Серафим. Хотя, судя по моральному состоянию последнего – не надолго. Так, а что нужно? А, сигареты. Глеб в секунду запрыгивает на переднее сиденье. Внутренность машины оказывается более чистой, чем наружность. Не знает, всегда ли так было. Сравнить не с чем. В прошлый раз, когда Глебу удалось побывать в сержантской тачке, был почти месяц назад. Только помнится с того случая мало чего. Обрывки, да обрушенная на двоих рядовых вся злость старшего сержанта. А Андрей до сих пор каждый раз не мог сдержаться от острой шутки, когда в столовке подавали чай. Искал по карманам вновь спизженный спирт. Между прочим Глеб после того случая ни разу. Голова до сих пор болит. И даже не из-за недавнего сотрясения. А на переднем сиденье уютнее, чем тогда на заднем. Покрутил с наслаждением руль, воображая себя мировым гонщиком. Пока изображал свирепый гул мотора – оплевал всю панель. Посигналил и успокоился. Сигареты. Её высочество старшая сержантка Серафима Владимировна желает покурить. Ой. Где их искать то. На пассажирском валяется спортивная сумка. Может Серафима Владимировна и в зал ходит? Глеб аккуратно вжикает молнией. Внутри какие-то разноцветные шмотки. Глеб словно загипнотизированный вытаскивает одно за другим платье. Синее вечернее, цветастый сарафан. О господи, кружевной бюстгальтер! Глеб брезгливо отбрасывает от себя белье, будто обжёгся об него. Внутри сердце бешено стучит. В машине Серафима, в сумке Серафима лежат платья Серафима. Ой-ой. – Серафима Владимировна Сидорина. – дрожаще произносит Глеб, будто пробуя на вкус новое имя. Одежда Серафима, – или всё-таки Серафимы, – скомканная оказывается снова на своём месте в сумке. Из неё же Глеб выуживает бутылку какого-то шампанского. Абсолютно полностью захваченный стрессом мозг решает, что гормонотерапия их сержантки и алкоголь мешать нельзя. Бутылку конфискует. Сигареты оказываются, где и обычно – в бардачке.***
Пронести бутылку мимо Серафима оказалось задачей из самых лёгких. Тот не поднимая глаз забирает пачку Винстона и так и шмыгает носом. Глеб мельком, проходя рассматривает фигуру старшего сержанта. Под формой и не видно толком ничего. Но телосложение грушей, и чересчур нежные руки, и отсутствие кадыка рисуются в голове сами. И всё за одно мгновение, за которое Глеб преодолевает расстояние от крыльца до двери. Стоял бы дольше, Серафим бы тотчас обернулся. А там Глеб с бутылкой. Шампанское без происшествий доносит до своей кровати. На том спокойная жизнь и кончается. На плечо ложится знакомая рука. – Это что? – Андрей щелбаном бьёт по тёмному стеклу. – Ты опять? Где на этот раз спиздил? – На этот раз я не спиздил, а конфисковал. – честно сообщает Глеб, намереваясь спрятать бутылку в тумбочку. До лучших времён. – Знаешь, мне всё равно, как это называется. – Андрей после удивительно лёгкого рабочего дня выглядит удивительно озабочено. – Если тебя спалят пьяным, я больше не буду тебя прикрывать. Ясно? – Хуй сосёшь потрясно. – передразнивает Глеб, корча рожицу. Разговор продолжать не планирует. Униженный и растоптанный Андрей уходит на ужин. Хотя, считай, комплимент получил. Глеб, забросав шампанское носками, топает следом. В столовой Серафима нет. Полночи Глеб ворочается, окончательно утопая в тенях сомнений. Серафим. Его поведение. Он сам. Эти вещи. Всё оказывается таким странным и подозрительным. А если всё так, как Глеб думает..? Всё же будет совсем по-другому? Или будет как раньше? Как тогда, когда простой рядовой не знал главного секрета их старшего сержанта. На утро Глеб не выдерживает: – Андрей, мне кажется Серафим женщина. И без того заляпанное зеркало над умывальником оказывается почти полностью покрытым белой синеватой пеной зубной пасты Андрея. – Чего? – на Глеба в смазанном отражении смотрит пара разных по цвету и одинаковых по удивлению глаз. – Серафим транс-этот... гендер. – Глеб опускается до шёпота, от шума воды его почти не слышно. Сильнее прижимает Андреево полотенце к груди. – Лызнул таки. – нервозно заключает Андрей, брызгает водой на заляпанное стекло. – Белочка уже. – Да не пил я. – Глеб озирается по сторонам – сослуживцы вовсю увлечены собственными щетинами. – Сам вчера видел у него в машине гору шмоток женских. И на каблуках помнишь, как он скакал... И ты ведь сам сказал! – Я?! – вода из умывальника Андрея начинает расплëскиваться на большую территорию. – Не мог я такого сказать. Мужик он. – Ага, ты будто проверял... – Нет. – отрезает Андрей, плеснув так, что всё зеркало в миг стало чистым. В отражении показались его округлившиеся глаза и напряжённо сжатая челюсть. – Ну вот и не говори. – Глеб раздражённо кидает полотенце Андрею на плечо. Настроение выше не идёт, Глеб после пресного, как никогда раньше, завтрака идёт со всеми на сборку-разборку автоматов. Пока валялся с сотрясом, армейская программа убежала далеко-далеко вперёд. Как в старые добрые, когда пропускал по телевизору одну серию любимого сериала, а потом ещё двести серий гадал, почему же главная героиня беременна и кто все эти люди. В армии всё было не так запущено – автомат Глеб видел на ОБЖ. Но досужие воспоминания о прекрасных и далëких школьных буднях оказались совсем бесполезными в горькой реальности. Уже минут через пять от начала занятия Данила Владимирович, громко матерясь пояснял, что автомат не женщина... Палец Глеба в дуле застрял будь здоров – когда вытянули, был уже синеватым. Зачем засунул, так и не понял. Ковырялся в деталях, пока над душой Данила Владимирович командовал делать всё быстрее. Сначала магазин, потом предохранитель... А выстрел контрольный кто делать будет? Маршал Мирон Янович? Для симметрии Глебу магазином отбивают пальцы и на второй руке. Грозятся выколоть глаза шомполом. До штык-ножа дойти не успевают. Побитый Глеб доковылять до кабинета, где идут пары, не успевает. Чëрт дëргает заглянуть в канцелярию, где шмыгает носом старший сержант. Сердце у Глеба размывается. Где-то там на задворках сознания мелькает установка о том, что девочек надо защищать. На других задворках напоминание – Серафим не девочка. Ну, почти. Или... Серафим шмыгает громче, не оставляя Глебу шанса пройти своей дорогой мимо. – Серафим. – заявляет Глеб, вмиг материализовавшись в проёме. – Я всë знаю. Со стола Серафим поднимает на рядового красную мордашку. Взгляд отводит. – И ты знаешь... – говорит надломлено, с нескрываемой обидой, хоть и надеялся, наверное эмоций не показывать. – Давайте всей частью пообсуждаем! Это же так весело. – Серафим, – Глеб, зайдя внутрь, пододвигает табурет к старшему сержанту. Садится вплотную, – я просто хочу, чтобы ты знал. Я тебя никогда не брошу. – Спасибо... – Серафим обессиленно утыкается лбом в хрупкое плечо своего рядового. Дышит тяжело, то и дело роняя судорожные выдохи. Сидят. Вслушиваются в дыхание друг друга, пока тишину не нарушает Глеб. – А что с документами? – его тихий голос чуть хрипит от долгого молчания. Прокашливается. – Они готовы? – Господи, ещё же с документами разбираться! – Серафим обречённо трясëт Глеба за плечи. – Ну ничего, семья поможет... – Они знают?! – Глеб ошарашенно смотрит на своего старшего сержанта. – Блять... Я не знаю, как им сказать! – Серафим прячет лицо в ладони. Опять тихо. Глеб невесомо проводит по чужой голове. Отбитая рука болит, Серафимовы кудри распутываются на пальцах, распадаясь на мелкие прядки. – Может... Не говорить пока, а? Серафим снова смотри на Глеба. Заявляет со всей серьёзностью и без обыкновенной дрожи в голосе: – Да нет... Надо сказать. – Надо, да? – Глеб качает головой на свой же риторический вопрос. Руки из волос сползают на щеки сержанта, и Глеб понимает, что прошлое Серафима совсем ничего уже не значит. – Всё будет хорошо. Помнишь? Я всегда с тобой. В подтверждение своих слов считает уместным оставить лёгкий поцелуй в уголке искусанных губ Серафима.***
Проверка личных вещей рядовых в целях удержания дисциплины проходила каждую неделю. И каждую неделю проходила не вовремя. Так половина взвода уже давно лишилась телефонов, тех, что с сенсорным экраном, широкоугольной камерой и памятью на 218 гигабайт. Не тронули допотопные звонилки, именуемые бабушкофонами. Несколько солдат во главе с Андреем стояли тише воды, ниже травы. Куда и каким образом умудрились запихать свои гаджеты, Глеб гадать отказывался. Ну или всеми силами не позволял себе это представить. Вот Кирилл спокойный – самым криминальным предметом в его тумбочке был телефон, где ещё работала змейка. Криминал был в том, что сосед Андрея и Глеба по кровати то и дело гамал катки после отбоя, собирая фруктики, и не выключал звук. Но за змейку, кажется, в наряд не отправляли. Сержанты гурьбой втекают в казарму. Распределяются по тумбочкам самым близким к проходам. Остальные обречённо дожидаются собственной участи. После двух досмотров Серафим подползает к тумбочке Глеба. Молча. Даже не подняв взгляд на её обладателя. Скрипит дверца, у Глеба скрипят нервы. Где-то сзади слышится глухой стук лба о плоскую деревянную поверхность и сдавленный писк. Минус один в рядах продвинутых пользователей смартфонов. Серафим мерно вытаскивает с полок сложенные трусы, скомканные носки. Бросает на кровать, особо не стараясь сохранить первозданный вид аккуратных стопочек. Глеб надеется, что при приёме гормонов зрение падает настолько, что разглядеть на нижней полке литровую бутылку не получится... – Это чë такое? – старший сержант ползёт мрачным взглядом по своему рядовому. Кулак на горлышке тëмно-зелёной бутылки сжимается сильнее. – Обнаглел совсем? – Товарищ старший сержант, – Глеб съёживается. Как объяснить Серафиму, что эта бутылка в этой тумбочке это в его же благо... – это не то, о чëм вы подумали... – В данный момент я думаю о том, что очень хочу дать тебе леща, но что-то, блять, не даëт мне это сделать. – отчеканивает сквозь зубы Серафим, вмиг разворачиваясь к выходу и унося с собой злосчастную бутылку. Глеба какой-то неведомой силой сорвало, и он тут же вскочил вслед за уходящим старшим сержантом. Тот шаг ускорил, возможно даже сам по себе, не заметив хвоста. Простучал берцами по ламинату до середины коридора, освещённого лишь светом из открытых дверей. Глеб, словно ниндзя, выпрыгнул перед лицом Серафима. Немая пауза продлилась не больше пары мгновений... – Серафим, – начинает аккуратно, хотя голос уже подрагивает от напряжённых нервов, – отдай бутылку. Гнетущим игнорированием становится для Глеба ответ. Серафим боком шагает вправо в попытке обойти несносного рядового. Тот, отреагировав мгновенно, тотчас преграждает путь. Серафим шагает влево – Глеб ещё настойчивее не даёт пройти, теперь приблизившись на десяток сантиметров. – Да ты, блять, адекватный или нет? – Отдай бутылку! – срывается Глеб. Прокричав, кажется, не своим голосом на весь коридор, бросается на Серафима. – Тебе нельзя!!! Глеб вцепляется в шампанское. В одно мгновение выдрать не получается – Серафим держит крепко, тянет на себя. Тянет в стороны. Но стряхнуть Глеба просто так не выходит – два месяца армии пошли на пользу хилому телу. Пыхтели, толкались по коридору, натыкались на стены. Серафим матерился, Глеб что-то бессвязно молотил, разобрать можно было лишь: "нельзя" и "отдай". Вдруг, резко выдохнув, рванул так, как никогда до этого, и выдернул наконец бутылку из рук старшего сержанта. И только тот потянулся забрать обратно, как шампанское вместе со всеми содержимым полетело в стену. Осколки звонко посыпались по полу, захрустели под ногами. Сам отскочить успел. Глеба окатило алкогольной жидкостью. Ахнул, попытался стряхнуть капли с рук и формы. Запах спирта ударил в нос слишком резко. – Ебанутый! Теперь уже Серафим бросается на Глеба. То ли норовит тельняшку казëнную порвать, то ли просто за грудки оттаскать как следует. А итог один - кружат в страстном танце танго ещё пару метров, собирая всю побелку со стен. У Андрея, возможно, оказываются глаза на затылке и неплохое чутьë, раз выходит в коридор тотчас тогда, когда сильные руки разъярённого старшего сержанта смыкаются на шее, перекрывая доступ к кислороду рядового. Одного: "что вы делаете? " для получения внятного ответа оказывается мало. "Нельзя пить, нельзя, пить нельзя", – Глеба вперемешку с предупреждениями о скорой смерти от Серафима. Кое-как вклинивается между двумя разъярёнными солдатами. Спиртяга ударила по обонянию – Андрей в секунду определил, откуда исходит столь знакомый аромат. – Ах ты, алкаш! – уже Андрей слегка толкает Глеба. Опять в противоположную сторону от двери из которой вышел. – Да я нет... Я не так... Не так ты понял... Ты не понял... Я... – пытается оправдаться Глеб, у которого дыхалка закончилась ещë тогда, когда злосчастная бутылка только долетела до стены. – У тебя уже язык заплетается... Еле волочишь. Да от тебя алкахой за километр прëт! – толкаются снова. – Да я шампанское разлил, потому что Серафим женщина! – выпаливает Глеб. – Алкаш! – цедит Андрей, замахнувшись точно для подзатыльника. – Заебали... - блеет Серафим, скатываясь по стенке вниз. На едва освещённом лице блестят слëзы. – Даже друга не даëте нормально помянуть... Внезапно резким хлопком двери, появившаяся в начале коридора тень, заставляет обернуться всех троих: – ЧТО. ЗДЕСЬ. ПРОИСХОДИТ? – вкрадчивый голос прапорщика разносится эхом. – Федечка! – Серафим вскакивает, на ходу умудряясь стереть с лица следы непрошенной истерики. Добегает до лучшего друга, с разбега запрыгивает на шею, обвив ногами за бока. – Ты живой!***
Стояли в крепких братских групповых объятиях. Разобрались. С криками, с орами, перебивая друг друга, но разобрались. Федя живой – дольше минуты Серафима на себе не удержал, поставил на пол, позволяя также вешаться на шею, но больше не запрыгивать. Позвоночник жалко было. Глеб не алкоголик – ну точно не на данном этапе своей жизни. Прижимался со спины к Андрею, зажатый между ним и старшим сержантом. Андрея даже убить не хотелось, почти ж заботился. Приятно даже как-то. Серафим не... – Погоди... - гудит Серафим, вытаскивая нос из Фединой куртки. – Ты решил, что я... Кто? Попытался дëрнуться. Прапорщик в миг пригвоздил к себе друга, не давая двинуться. – Я надеялся, что обойдётся. – вздыхает Фëдор, удерживая бьющегося в объятиях, словно только что пойманный карпика, Серафима. – Серафим, я не хотел... Я... Так получилось. – Глеб, вынырнув под руками, пятится назад. Серафим брыкается всë жёстче – Андрей получает в бочину локтём и сдаётся. Глеб, отходя на безопасное расстояние прикидывает, куда ему придётся сейчас бежать. Старший сержант так просто не оставит безнаказанным это фееричное оскорбление своих чести и достоинства. Бьётся до победного. Фёдор, пропустив момент, когда кромка зубов старшего сержанта смыкается на запястье, ойкает и машинально отпускает разъярённого... Глеб срывается по коридору вперëд от Серафима. А когда адские звуки в лабиринтах казармы становятся почти не слышны, Фëдор выдыхает. Повернувшись к Андрею, резко закидывает руку тому на плечо. – У вас сейчас что по расписанию, а, Андрейка? – Досмотр идёт. – задумчиво отвечает Андрей, вслушиваясь звуки из их казармы. – По чайку? – По чайку.***
Глеб не успевает и среагировать почти, включается уже на переднем сидении в Рено Серафима, покидающего пределы части. Казалось, старший сержант намеревался убить рядового на месте, когда наконец словил посреди двора, близ сарая. Но нет. Схватил под локоть и повёл к машине. Рука его сжимала сильно-сильно, но боли не было. Только опасение, что так разозлил Серафима. Так разозлил, что тот буквально украл его, буквально из армии. И всё же, каким бы грозным не было сопение старшего сержанта за рулём, в глубине души Глеб знал – Серафим ничего ему не сделает. К тому же, на смену безликой лесополосе за окнами, пришел вполне себе оживлённый вид города. Если бы Глеба хотели бы завести куда-то, уже бы давно выбросили, словно котёнка под дорогу. Но Серафим ехал куда-то, не задумываясь, почти на автопилоте рулил, лишь иногда сверкая взглядом в сторону Глеба. Этот взгляд Глеб видел в последний раз в санчасти, когда только слёг с сотрясом. Когда Серафим впервые навестил его. Сердце у Глеба забилось сильнее. Как и догадывался – Серафим привёз домой. В дороге не разговаривал, в подъезде игнорировал до последнего. У Глеба внутри трепетало всё. Пугало и влекло одновременно это ощущения томительного ожидания. Предвкушение было слишком сладким. Оттого, когда за ними двумя захлопнулась дверь квартиры, Глеб вздрогнул и выдохнул громче, чем ожидал от себя. А Серафим просто одним властным жестом прижал к себе со спины, кусая за загривок так, как это обычно делают какие-то животные. – Ты... – Серафим мажет губами по шее, и от его прикосновений разбегаются мурашки. Щекотно. – Ты хочешь в ванную? Нормальную? С закрытой дверью? Где не светят причиндалами ещё десять мужиков? С шампунем, а не хозяйственным мылом? Конечно хочет! Глеб стягивает с себя зелёную армейскую куртку, оставаясь лишь в майке-тельняшке. Куртку отдаёт Серафиму – хозяину квартиры будет виднее, куда сложить чужие вещи. Тот потрепав по коротким волосам, отпускает Глеба лишь после того, как нагло отвешивает шлепок. Вдогонку бросает, что полотенца и всё, что нужно лежат на стиралке. Замотанный в полотенце Глеб думает, как более эффектно выйти, чтобы его полуголая персона хоть немного заинтересовала Серафима. Казалось, одного лишь факта того, что Глеба привезли в свою квартиру, пожамкали на входе и оправили купаться было мало, чтобы смириться с тем, что старший сержант его хочет. И судя по действиям, хочет достаточно агрессивно. И пока лапки Глеба дёргаются к ручке двери ванной комнаты и обратно, эта самая ручка проворачивается сама. Серафим, видимо, перестав слышать шум воды, не смог остановить себя в любопытстве заявится к Глебу. Тот ёжится от резко задувшего свежего воздуха в спаренное помещение. – Всё? – уточняет Серафим, хотя ответа дожидаться, кажется, и не собирался. Приникает к губам Глеба, проводит ладонями по щекам. Там и оставляет. Не любопытство. Серафимом двигало куда более сильно чувство – нетерпение. Горящее, плавящее. Глеб его огненное нетерпение сквозь одно лишь полотенце отчетливо чувствовал. И масла в разбушевавшееся пламя добавить хотел нещадно. Запускает пальцы в чужие волосы шаловливо, пробираясь ногтями сквозь нечёсаные кудряшки. На поцелуй отвечать не забывает – поддаётся Серафиму, пропуская его язык себе в рот, чтобы в следующее мгновение обхватить губами, нежно скользя и втягивая глубже. Серафим от этих действий сдавленно скулит, и Глеб не может отказать себе во внезапной потребности взглянуть на него в этот момент. Отлепляется с большим трудом – сам не хотел, Серафим не хотел. Но взгляд непривычно потерянных серых глаз напротив стоил прерванного поцелуя. Серафим уже в домашнем. У него черная футболка на пару размеров больше, и даже под ней видно быстро-быстро вздымающуюся грудь в такт дыханию. Глеб ласковым движением проводит Серафиму по плечам, переходит на предплечье, где синеет незамысловатая татуировка. Два автомата и парашют. Серафим напрягает бицепс. Кажется нарочно. – Сколько ты подтягиваешься? – зачем-то уточняет Глеб. Отчасти правда интересно, отчасти Серафиму приятно сделать. – Не больше двадцати. Мы девочки такие слабенькие. – язвит Серафим. Настрой это не сбивает, но Глеб всё равно сурово выдыхает носом. – Ну сморозил хуйню, с кем не бывает. Серафим хмыкает, потянувшись к полке у зеркала и что-то оттуда доставая. – Пойдём. Узнаешь, насколько я не девчонка... Глеб на кровати Серафима обживается на раз два. Особенно комфортно становится, когда из под спины вытаскивают мокрое полотенце. Глеб Серафима обвивает всеми конечностями, порываясь прижать к себе до хруста в рëбрах. Чужая одежда к обнажённому телу приникает неприятно. Не так приятно, как могло бы быть. В одно движение рук Глеба, Серафим понимает, что от него хотят – сам снимает футболку. Коленом плавно въезжает между ног Глеба, не давая и секунды на передышки, а только набирая и набирая обороты. И лишь тогда Глеб замечает, что Серафим до сих пор в своих армейских брюках. И как же он эффектно выглядел в таком виде. Захотелось сделать всё, что он прикажет. Захотелось подчиниться как никогда раньше. Серафим потянулся к затянутому ремню, Глеб вцепился взглядом на поблëскивающую бляшку. Изучающий взгляд с огоньком азарта тотчас был замечен. – В прошлый раз ты, кажется, не был впечатлён, – Серафим нарочито медленно расстëгивает ремень, – или я ошибаюсь, м? В прошлый раз, когда столь тесный контакт с кожаным ремнëм Серафима, принëс несколько не тот результат, воспоминания ещё свежие и вспыхивают предательским румянцем. А воображение о том, что Серафим вновь может это повторить, отдаëтся жаром в местах куда ниже щëк. – Ошибаешься... – всё таки произносит Глеб, тут же отводя глаза, и Серафим не может сдержать довольной улыбки. Он одним движением вытягивает ремень из шлëвок. Складывает пополам. – Рядовой Викторов, перевернитесь на живот. – от прошлого слегка томного тона не остаëтся и следа. Серафим в одно мгновение переключается в режим грубого командования, от которого Глебу когда-то стало так жарко... – Слушаюсь, товарищ старший сержант. – с охотой подыгрывает Глеб. – Ты знаешь, за что... – уточняет Серафим, в его голосе звенят нотки запала. Первый удар. Лëгкий. На пробу. На реакцию. Глеба дëргает. На этот раз сдерживает себя, молчит терпеливо, пока Серафим проводит ладонью. Бархатным касанием по ягодице, где всё ещё горит место удара. По другой шлëпает кожа ремня. Глеб всё-таки стонет болезненно, но вопреки всему, член твердеет. Дыхание сбивается, Глеб как-то машинально про себя считает удар за ударом. И всë громче вскрикивает, переходя на скулëж к шестому удару. К восьмому на лопатках проступает пот. К десятому Глеб непроизвольно вскидывает задницу, что сразу приносит награду – довольный хмык Серафима. В голове у Глеба белый шум, в глазах скопилась влага, и он готов с Серафимом на всё. Теперь точно на всë. Ремень в сторону, Серафим ведëт по, наверняка жутко красным, ягодицам ладонями выше, смазывая пот. Останавливается на шее, прижимается сзади. Как же он хочет. – У тебя уже было? Глеб слегка оборачивается. Вопрос доходит и опозданием и, кажется, понимается не до конца. С Андреем было что-то ведь. Считается? – Наверное... – хрипло отзывается Глеб. Попытавшись двинуться назад к Серафиму, оказывается прижатым к постели. – Ты не понял. Это... – с нажимом, – было? – Не было. – наконец признаётся Глеб. Серафим как-то вмиг оседает, успокаивается. – Блять. Прости. Слишком жëстко начал... Глеб возразить не успевает. Серафим влажно целует шею, проходится до затылка. Его размеренное дыхание холодным ветерком по коже успокаивает. Снова размазывает по постели от нежных прикосновений. По позвоночнику до копчика Серафим выцеловывает каждый сантиметр. Мокро языком проводит. Глеб чувствует – ещё вот-вот, и расплавится. Но Серафим отстраняется. У ягодицы Глеб чувствует пролетевший холодок, будто Серафим сдержался в последний момент перед шлепком. – Позвоночник у вас ровный, рядовой Викторов. – с томным придыханием заключает Серафим. – Сколиоза нет. Глеб отпускает смешок в подушку. Аккуратности у Серафима немного. Но Глеб чувствует, что ему определённо не хотят сделать больно. За грубоватыми, слегка резкими, сбивчивыми движениями скрываются десятки попыток считать Глеба. Осознать реакцию его тела. Серафим скользит пальцами внутри на пробу, сначала один, затем второй, и Глеб хочет повернуться хотя бы немного, чтобы вновь увидеть его лицо. Сосредоточенное, оно расплывается в улыбке, когда встречается взглядом с Глебом. Вдруг Серафим добавляет третий палец. В мгновение меняется всё – Глеб блаженно утыкается обратно. Совсем новые ощущения накатывают с каждым последующим движением пальцев, каждый раз всё ярче. Подушка глушит его полустоны. Глушит его вскрик на четвертом пальце. Довольное лицо Серафима Глеб не видит, но отчётливо представляет. – Готов? – уточняет Серафим, его головка касается входа, а голос звучит на ухо жарким шёпотом. И Серафим не двигается, упорно дожидаясь ответа. – М-м-м, да, давай. – негромко отвечает Глеб. Сознание потихоньку уплывало, ответ был скорее на автомате. Серафим наконец входит, и от этого воздух из лёгких вышибает резко. Сам задыхается. Потому что узко, потому Глеб подаётся навстречу. Так туго, что звенит в ушах. Серафим начинает движение медленно, Глеб вслушивается в его тяжёлое дыхание, чтобы не чувствовать навязчивое жжение. Мало приятного в первых попытках сладиться друг с другом. Серафим, потихоньку отлетая, вбивается настойчивее, не роняя ни звука. Только дрожаще проводит ладонью по бедру, пробегается кончиками пальцев к заднице. И сжимает. У Глеба разъезжаются колени, он оказывается пластом прижатый Серафимом к кровати. – Всё нормально? – всё же уточняет Серафим. – Мне так... – Глеб, запнувшись, поднимает мордашку из подушки и вдыхает воздух, – так неудобно. Серафим сзади цыкает, выскальзывая из него. В миг приходит блаженное облегчение. Возбуждение не проходит. Серафим позволяет лечь так, как хочется, и Глеб переворачивается. Ноющая боль в спине, в напряжённых от неудобного положения мышц плавно покидает тело. Ноги на плечи, Глеб едва успевает взглянуть в глаза напротив, как Серафим тотчас отводит их в сторону. Входит снова. Входит легче. Второй раз не так больно. Второй раз приятнее. Хочется поцеловать, поймать чужие губы, чтобы быть ещё ближе, чтобы свои сердцем почувствовать, как колотится чужое. И как бы Серафим ни старался не смотреть, не смущать себя, не смущать Глеба, последний всё таки дорывается. Приподнимается, чтобы за секунды притянуть Серафима за важную шею к себе, вовлечь в поцелуй. Так лучше. Когда Глеб его чувствует, когда видит его. Жар чужого тела проникает под кожу, раздражая каждый нерв. Внутри член бьёт по чувствительной точке так, что непременно хочется как можно дольше оставаться на пике. Серафим, больше не сдерживаясь, роняет рваные стоны в изгиб шеи Глеба. Чуть замедляется, когда смазано рукой ведёт на ощупь и обхватывает отяжелевший член Глеба. И это всё ощущается настолько интимно, что Глебу хватает нескольких крепких движений чужого кулака, и перед глазами сыпятся тысячи разноцветных звёздочек. Глеб наверняка пачкает их животы и руку Серафима, но заботит это его ещё меньше чем то, что сержанты в части наверняка его обыскались, а Андрей уже придвинул его кровать в казарме к своей, дабы спать на двуспальной. Куда более приятным занятием оказывается возможность услышать, как Серафим всхлипывает в самое ухо. И почувствовать, как содрогается всё его тело, как сокращаются его мышцы и как его последний раз дёргает, перед тем, как он выходит. – Пить, есть, курить? – предлагает Серафим спустя пару минут, как они с Глеб наконец приводят в норму дыхание. – А? – отзывается Глеб запоздало. В ушах всё ещё шумит после оргазма. – Да? – Что "да"? Что-то будешь? – Всё буду... Серафим кивает. Вставая потягивается, разминает кости. Глеб оказывается один, и в голове размытыми картинками всплывают условия давнишнего уговора с Андреем. Без доказательств не поверит. Поэтому бесхозно валявшиеся на полу трусы мигом оказываются во внутреннем кармане куртки. Благо Серафим настолько был занят другими мыслями, что бросил часть формы рядового прямо на напольную вешалку напротив кровати. На кухне тихо копошатся. Глеб думает, что если и вселенная подкинула ему такой шанс – не воспользоваться им было бы верхом кощунства. Потому едва приоткрытая дверца шкафа теперь приоткрыта на пару градусов больше, а во втором внутреннем кармане у Глеба стопочка чужого нижнего белья.***
Машина паркуется на то же место, с которого и уезжала отсюда пару часов назад. Глеб на прощание обвивает за шею своего старшего сержанта. Чувствуя его руки на талии, ощущает прилив сладкого вдохновения, той самой эйфории, которая будто выходила за рамки простого один раз не... – За отсутствие не парься, – Серафим приглаживает короткие волосы, – договорюсь с Юрой по поводу справочки для тебя. – Спасибо, товарищ старший сержант. – ласково пропевает Глеб, едва касаясь чужих губ напротив своими. И никому нет дела до засвеченных предзакатными лучами окон казармы, где так невовремя зависает простой солдат, рядовой Андрей Федорович. Никому нет дела до звонкого удара о пластиковый подоконник и покрасневшей ладони, прошедшей жгучей болью. Никому нет дела до перепуганных от резкого звука сослуживцев. Никому нет дела до Андрея.
