А у меня в роте...

В новой канцелярии, с ровными красивыми обоями, дорогущим белым столом и пафосными белыми стульями – так же избегали своих обязанностей всё те же двое. Серафим, переодевшись в гражданку, выжидал своего времени, Федя, заткнув уши наушниками, втыкает в телефон. И если Серафима не стоило отвлекать две минуты, пока по правилам гоночек идёт заезд, то выдернуть Федю из получасового ролика о кипячении воды было едва ли возможным. Телефон битый час стоял на зарядке, то и дело отходил и тюлюнькал, за всё это время прибавилось от силы два процента, мало чем спасающих в этой жизни. – Федь. – всё-таки обращается, наклонившись вперёд, чутка ближе к другу. Тот взгляд мельком вынимает из содержательного видоса и всё-таки вытыкает один наушник. – Чё случилось? – взгляд непроизвольно бросает на окно, где промелькнула тень. Облака летают, наверное. – Короче. У меня трусов нет... – выражение лица было у Серафима критически серьёзным. Федя даже на паузу поставил, а потом и вовсе спрятал гаджет в карман. Наушники так же болтались на шее. – Подкат засчитан... – усмехнулся довольно. Думает, не растерял своего обаяния за годы службы. Правда распространяется это обаяние только на Серафима. – Ты не понял, – со стулом чуть придвигается ближе. Руки смыкает, локтями опираясь на колени. – У меня вообще трусов нет. – Это уже слишком агрессивно, я только недавно расстался. Так сразу не могу. – весьма меланхоличный взгляд уводит в окно. – Все пропали! Все трусы пропали, нет ни одних, понимаешь, просто выхожу и... – резко разводит руками. – А-а-а... – тянет разочарованно. Пожимает плечами и втыкается обратно в телефон, правда, настораживается звукам из-за двери. – Ну купи новые. Стиралка зажевала, может. – Все зажевала? – голос переходит на истерично возмущение. – Ну а какие у тебя ещё варианты? – Федя видосы обратно не включает. Думает уже подрываться, слыша шаги ближе к двери. – Кто у тебя по дому шоркается? – Да у меня только... – и вроде возмущение начинает нарастать, мол, не шоркается никто. Потом Глеб вспоминается. Но было бы заметно. Они вроде... Потом... Пропали... – Никого у меня. Молчание считает дипломатичным. Новенькую дверь с грохотом, кажется, выбивает – его величество полковник. – По наряду вне очереди, бездельники хуевы. – является громом среди ясного неба. Федя тяжко вздыхает. Наряд вне очереди, в понимании полковника, это неподвижно стоять до момента, либо пока он уедет, либо пока он сжалится. – А у меня выходной. – Серафим по стулу вытягивается довольно. Чужое довольное ебало полковнику не нравилось. – Сидорошвили, пиздуй из канцелярии, пока твой выходной не стал пожизненным выходным. – обоих за воротники выставляет за дверь. – Прихуевшие, в гражданке по части бегать. Ещё бы без трусов пробежался. – Есть такая проблемка... – задумчиво продолжает Серафим. Хлопает дверь. Знать о личной жизни солдата полковник не намерен.

***

После плотного обеда, а в случае Андрея – завтрака, по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть, нужно срочно покурить. Покурить не получалось. Напротяжении битого часа по третьему кругу мусолили непонятную информацию, которая мимо ушей начала пролетать неделе ещё на первой. Обычно Андрей досыпал, но сейчас и глаза сомкнуть не давал факт, что Глеб, нагло утянувший Серафима, топчется рядом и иногда что-то бякает, не отлипая даже после похуистического "ага", в котором собрана была вселенских масштабов обида и неуважение. Ладно Глеб, пусть убаюкивает бубнежом, но кто-то отчаянно трезвонил на телефон. Уже полчаса, если не больше, вибрирующий где-то в районе задницы, вещи напоминая весьма неприличные. Сзади стоящим, кажется, тоже было интересно, что может светиться и вибрировать в этом районе. А на паре можно было бы ответить. На паре можно было бы хавать булку с яблочным повидлом и строчить Феде в телеграмме, мол, философия заебала, вообще скучно, я думал философия это что-то возвышенное и философское, а не размышления о плоской земле. Когда сбор и принятие ванн из бесполезной информации закончились, Серёга любезно тянул за собой. Вёл ровным строем, из прозрачной бутылочки попивая явно не водичку. После употребления водички от людей таким перегаром никогда не шмонило. Отстав от начала строя, под потерянный взгляд Глеба Андрей отошёл к концу толпы и выудил из штанов телефон, где агрессивно названивал "Федос матиз". Сзади потихоньку расходились высшие чины, но на орду солдат явно не смотрели. – Алё. – телефон прижимает к уху, истерично оборачиваясь. – Чё те надо с утра пораньше, блять? – Разговорчики! – уже пьяно завопил Сега, на первых солдат оборачиваясь с подозрением. Благо, недоверие роты до Андрея не дошло. – Не хочешь увидеться, что-ли? – почти разочарованно бубнит Федя на том конце провода, шелестит обёрткой явно от какой-то конфеты. От мыслей о сладостях Андрею жить захотелось. Времени на поговорить оставалось критически мало. – Часть мою помнишь, приезжай, буду ждать... – вот виднеется площадка, где сегодня Андрей натрёт мазоли на своих аристократичных лапках. И только тянется сбросить, как слышится добивающее: – Так я приехал. И действительно – за приоткрытыми воротами, будто бы красным флагом призыва к действию выглядывает зеркало красного матиза. Его Андрей узнал бы из тысячи. Телефон моментально прячет во внутренний карман спереди, втихаря пришитый ночью. Правда, по очертаниям легко узнавался гаджет. Вдохновлённый тем, что за ним приехал кто-то, кроме матушки, Андрей мигом подскочил к Серёге, выдавая, что ему срочно нужно на пост. – Да? – разворачивается физрук заторможенно. Видимо, праздник сегодня какой-то. Первый юбилей июня, например. – Вали с глаз моих долой, тунеядец! Резким жестом грозится зарядить в нос. Правда, Андрея уже и след простыл. Будто бы не было солдата. Вслед за Андреем, будто по команде, проскакал Глеб, стараясь успеть. Затормозил перед постом. – Товарищ прапорщик, – слащаво начинает Андрей, подлезая к Фёдору Дмитриевичу поближе. Аккуратно берёт под локоть. – Тут такое дело... – На-а-адо же, какое у тебя дело, солдат? – притягивает к себе за плечо будто бы по-отцовски. – За мной приехали. Приехал. – мысль формируется по ходу. – Можно же в увольнение? – в глаза заглядывает по-кошачьи. – Укатишь в закат, а мне за тебя пиздюлей выгребать? – к происходящему Федя относился весьма скептично. Но Андрей упёрто лез, заглядывал в глаза. – Ну на каких основаниях? Ты в город собираешься? – Так точно, товарищ лучший прапорщик! – и лыбится довольно, всё-таки не добавляя тепловых ударов чужому боку. – И с кем? Я тебя одного в город не пущу. Да и не положено. – смотреть в глаза Андрюше не хочется. Жалко становится. – Брат близнец приехал, вот не виделись давно, не разлей вода были, хочется как-то подольше посидеть, знаете, – тараторит без разбору. Подползает ближе Глеб. – Не тарахти, пиздуй уже. – Федя вздыхает. Взглядом кивает, кажется, на спасительный Матиз. – А с Глебом чё, у вас брат один на двоих? Тоже близнец? В этот момент, повернув голову правее, Андрей понимает, что грозовой тучей рядом стоит Глеб, хлопает своими глазищами наглючими и нет в нём ни капельки стыда за воровство чужих мужиков. – Нет. – отвечает твёрдо. Фёдор кивает. Правда, Андрей всё равно не уходит, пока Глеб топчется рядом. Не жалко его оставлять мучаться по жаре и отжиматься. – А можно мне тоже в увольнительную? – Глеб смотрит на Андрея, будто требуя её у него. – А тебе чё? Мы с Тамарой ходим парой тут не прокатит. Давай, Сега тебя там потерял. – кивает взглядом в сторону упомянутого, оставившего солдат в рассинхрон делающих какие-то невнятные упражнения, похожие не то на борьбу, не то на зарядку в детском саду. – У меня... Я... А у меня... Случилось.... У меня при... Э... – Глеб топчется. Всё равно смотрит на Андрея в поисках помощи. Тот, сжалившись, драматично обнимает товарища, не боясь придушить своим великодушным жестом. – Бабушка у него умерла. Похороны. Брат мой обещал подвезти до автостанции, как приедет... – шею Глеба в объятиях сжимает сильнее, но тот не кряхтит, хотя уже начал бы. Будто бы перед смертью трясущимися руками тянется обнять за талию. – Ну раз такое дело, конечно... – скептичность не испарилась, но сожаление чужому, может быть, всё-таки горю – имелось. – Идите уже, пока лейтенант не подвёз вас до дисбата. – Спасибо. – почти сквозь зубы выдыхает Андрей и шустро тянет Глеба за собой. Хлопнув дверью матиза, к себе на шею Андрея ловит Фёдор. Обнимает крепко, прижимает. Глеб притаптывается ближе. Будто боясь, что его отпросившегося тут же и забудут. Хотелось в машину с кондиционером, латте с десятью сахара и не возвращаться до вечера, потому что с похмелья к вечеру Серёга заставит страдать всех. Но и не очень хотелось весь день ждать, пока эти двое, будто правда близнецы, но сиамские – наобнимаются. И чудо свершилось – паренёк вида постарше, чем Андрей у него на шее, вперился взглядом в Глеба. – А это кто? – руки на талии Андрея пропадают. Сам Андрей с толикой пренебрежения кидает взгляд на Глеба. – Да так, – улыбается, повернувшись снова к Фёдору. – Товарищ, сослуживец. Но его тоже надо взять. В момент Фёдор понимает, что сослуживца взять правда надо. И по тону Андрея тоже становится понятно, что если этот сослуживец лишний раз об Андрея потрётся – получит разряд тока кулаком на центр ебала. – Понял. – сообщает. Жестом приглашает в машину, уже со стороны взглядом оценивая Андрея в военной форме. – Возмужал, конечно. Усаживаются. Глеб непроизвольно громко хлопает дверью. Два взгляда смотрят зло под тихое, жалобное "простите" явно не из своей тарелки. – Да я и до этого был не промах. – собой любуется в зеркальце откинутого солнцезащитного козырька. – Хочешь сказать что нет? – Конечно да, конечно. – ещё больше сарказма в голос Фёдор добавить не мог. После недолгой поездки и рассказа Андрея о тяжёлой службе, Глеб таки решается вклиниться, перебивая сослуживца: – Фёдор, простите, – протискивается вперёд, между сидений, пытаясь заглянуть водителю лично в лицо. Тот в ответ не пытается посмотреть на заднее сиденье. – А сколько вам лет? Передняя часть машины замолкает быстро. Ответа от Андрея не следует, Фёдор усмехается. Долго думает, потом всё-таки выдаёт: – Я для вас старый. – на руле остаётся одна рука. Ведёт аккуратно, прибавляет газу. – Тридцать ему. – всё-таки отвечает Андрей. Фёдор кивает в подтверждение. Глеб вжимается в заднее сиденье, в мгновение ловит шок от ответа. Взгляд снова метнулся на Андрея, продолжающего свой бесконечный монолог об ужасах российской армии.

***

По дороге Глеб краснел трижды. Первый раз, когда Андрей рассказывал, как тащил на себе пьяную тушу. Второй раз, когда Андрей поведал о каблуках и сломанной ноге. Третий раз, когда, выходя, трижды не смог закрыть дверь и удостоился обещания от Фёдора подарить букет тюльпанов на восьмое марта. Мол, хрупкая маленькая девочка, захлопнуть дверь не может. Кафешка, возле которой оставалось несчастное парковочное место, казалась достаточно опрятной и милой. Глеб мечтал только о кондиционере. Андрей с довольным видом проводил кончиками пальцев по чужой машине, держа Фёдора под руку. – А у тебя как эти два месяца прошли? – всё-таки интересуется Андрей по окончанию монолога. Ведёт на определенное место сам, успев взглядом обшарить всё заведение. Усаживаются, дожидаются меню. – Ну, как всегда. Работал, вот, насобирал тебе... – обрывается, тихо благодаря за меню. Андрей придвигается ближе. Глебу листать ничего не хочется. Меню открывает с конца, ловя на себе злой взгляд Андрея. Ну что поделать, когда алкогольный раздел там же, где чаи с кофиями. – Подарок небольшой. Ткнув в латте и попросив официантку принести сахарницу полностью, Глеб взгляд устремляет мимо Андрея. Будто бы отрешённо в сторону, мутный. Правда, смотреть в никуда получалось недолго, потому что "никуда" само начало смотреть на Глеба. А потом сформировалось образом старшего сержанта, которому обязаны уже были доложить, что один солдат укатил с братом, а другой – на похороны бабушки. Смотрели друг на друга, будто бы в гляделки играя. Глеб был уверен, что неплохо влипнет. Очень хорошо влипнет. Покатился под стол вниз, словно от этого память у Серафима сотрётся. Бежать некуда, да и смысла нет. – Что там, Глебушка? – у Андрея в голосе яд плескается. И непонятно Фёдору это состояние его "брата-близнеца". Доселе не наблюдал у него таких кислотных реакций. Андрюша поворачивает голову в бок и Серафиму улыбается совершенно по-другому. – Какая встреча! – Андрей всплескивает руками. – Действительно. – Серафим вздыхает тяжело. Солдаты потеряли честь, совесть, и, к счастью, не теряли бабушек. – Какими судьбами? – Да вот, заехали кофе попить, а ты тут, да? – Андрей под руку берет Фёдора. Благодарит, когда перед ним ставят какой-то сезонный десертик с прозрачно нарезанной клубникой. – Как неожиданно и приятно-о-о... – Полностью согласен. – Серафим делает глоток явно горького по определению и сладкого по содержанию кофе. От диалога не откручивается, поворачивается к столику рядом. – Брат твой, получается? Близнец, не разлей вода? – Так и есть. – Андрей рукой демонстративно ведёт по груди Фёдора, плавно скатываясь до бёдер. Глеб скукожился как мог, но забывать о его существовании никто не собирался. Фёдор выступление терпел. – Может познакомишь нас, братик? – Фёдор улыбается уголком губ. Вроде и подыгрывает, а вроде и лезть в чужие разборки не хочется. В полупустом кафе изредка слышно цоканье чашек о стол и змеиное шипение Андрея. – Конечно. Знакомься, это старший сержант нашей роты – Серафим Владимирович. – указывает на Серафима, заглядывая Фёдору в глаза. Потом чуть отодвигается, указывая на него. Тут развивать дальше братскую ветвь не хотел. Задумался. – А это мой очень близкий друг, Фёдор. Серафим кивает. Сербает остывшим кофе и переводит взгляд на Глеба. Его подбородок оказался на уровне стола. – А с тобой что делать будем? – обращение к себе Глеб узнаёт. Жмурит глаза. – На поминки везти? – Не надо... – следом отвлекается, благодарит официантку за латте. Сахарницу и правда принесли. Фёдор уже глотнул своего моккачино. – Ну товарищ старший сержант... – Ты ко мне так в части не обращаешься, как сейчас. – закидывает ногу на ногу. Андрей подмечает, что сержант их всё-таки в гражданке. Никаких разгуливаний в жарком камуфляже. – А что вы тут делаете? – снова лезет с вопросами Андрей, пытаясь залить разбушевавшуюся обиду горячим кофе с молоком. Клубничный десерт съел будто бы за одну ложку, допил кофе глотком. Всё равно хотелось чего-то, что в армии не дают. Например, поспать и залипнуть куда-нибудь в доту. Или валорант. – Да так, по делам. – увиливает от ответа. Андрей кивает. Краем глаза видит, что Серафим пока смотрит. Пусть смотрит, думает. Зовёт Фёдора, заставляя повернуться, тянет к себе ближе, целует. Видимо, скрепил братские узы до конца. Серафима раздражал факт того, что Андрей лижется в кафе с кем попало. Что лапают его, не нравилось, что пересаживается на колени он именно к Фёдору. Казалось, слишком неправильно. Пока Андрюша вцепляется в чужие волосы, прижимается ближе – парочка человек успевает обернуться. Отчётливо слышно, как кто-то брезгливо буркнул. А в целом – в кафе мало кому до этого есть дело. Глеб хмурится. Будто бы одного оставили. С барной стойки официантка смотрит немного растерянно, правда, отворачивается быстро, будто запинаясь о мысль, что так быть не должно. Раздражённый происходящим, Глеб поднимается с места, выскальзывает из-за стола, делает шаг к Серафиму. Серафим только и успевает словить Глеба к себе на колени и придержать, чтоб не улетел мимо. Глеб час вцепился в губы – чтобы Андрею неповадно было. Умостился у Серафима на коленях, умостил его руки к себе на задницу. – Глеб... – у Серафима не хватает времени сообразить и хватает наглости ответить на поцелуй, за которым к нему пришли. Облокотился на диванчик, сжал задницу Глеба – и вроде должен вести себя умнее, нежели подопечные, но почему-то это казалось самым скучным исходом. Теперь можно было не видеть, а только слышать, что Андрей выдыхает кому-то в губы, когда лишний раз прижимают его сильнее. Играет, сука, да хорошо играет – Глеб вцепляется в чужие губы, будто ревностно, будто пытаясь вытянуть душу языком, ведёт руками Серафиму по одежде, будто намереваясь залезть руками под неё. Слышит, как Андрей садится на место. Пыл Глеба утихает. Выходка Андрея кажется наглостью и глупостью. Серафим искренне не понимает, для кого всё это. Но и явно не против подыграть, если что. Глеб отстраняется немногим позже. Садится на своё место, всё-таки съедая ложку сахара с кофе. В окне Серафим примечает нечто с тёмным каре, нюдовым макияжем, мужской фигурой и женской одеждой. Взгляд опускает в чашку, понимая, что идёт оно к нему. Андреев Фёдор просит счёт. Платит, любезно оставляет чаевые. Серафим на чужую фигуру кидает взгляд исподлобья недобрый. – Ну ладно, товарищ старший сержант. – Андрей, поднимаясь, аккуратно ведёт по плечу кончиками пальцев. Понимая, что трапеза окончена и все уходят, Глеб ещё более агрессивно ест сахар с кофе. – Не будем вас отвлекать. – Милый, не опоздала? – мужским голосом любезничает, кажется, спутница. – Дамы должны опаздывать на свидание... Андрей не слушает дальше. Глеб, уходя, не выдавливает даже печального "пока". Андрей принял то, что Серафиму глубоко всё равно на него. Глеб же не понимал, чем неизвестный трансвестит лучше такого симпатичного солдата. Задерживается на выходе, глядя в сторону столика, но оттуда никто не оборачивается. Только официантка принимает заказ. Взглядом Глеб с ней не встречается, но почему-то уверен в её негласной поддержке. Где-то на улице пиликает открывшаяся машина. – Простите, а у меня помада не размазалась? – нечто за столом с Серафимом обращается к официантке. Та отрицательно мотает головой, мол, нет. – Просто, знаете, всю ночь сосала, – спутница хихикает. У Глеба брови ползут вверх. Серафим мрачно смотрит на закончившийся кофе. – Думаю, не смазался ли контур. Мне идёт этот цвет? – Глеб, ну ты идёшь, нет? Серафим мельком всё-таки оборачивается. Но возле двери уже никого нет. Даже как-то жаль, что остался. Лучше бы поехал в часть обратно. – Подвезёте до парикмахерской? Волосы хочу это... – Глеб губы поджимает. Слова разбегаются. Свидание у Серафима там... Так он, значит... – Ага, падай.

***

Ждать Глеба по итогу никто не собирался. Накрученный спускался по порожкам парикмахерской, начиная по чуть-чуть понимать, что не вернуться – равно подписать смертный приговор, на такси денег нет. Всё, что накопил, – спустил на свои шикарные патлы, сейчас снова кудрявые, как и раньше... Идти придётся пешком. Правда, пешком идти не то что далековато. А очень сильно далеко. Придёт где-то через неделю, как раз ко времени, когда по законам государства Глеба развернут и отправят пешком на четвертование. Оглядывается на всякий случай – красного матиза всё-таки нет. Не было ничего более предательского в печальной жизни Глеба, чем такое кидалово. Роетсяпо карманам на всякий случай. С остатками надежды. Веры в лучший исход нет, как и денег. Шмыгает носом. Телефона нет. Номер помнит только матери и отца. Ни там, ни там поддержки в этой ситуации не дождёшься. Да и чем они помогут. Серафим невесть где мутит мутки. Вот пусть и мутит сам – невероятная гордость Глеба потянула прямо по направлению к, кажется, их части. Далеко не ушёл – во втором переходе засмотрелся на пацана, поющего под гитару. А потом засмотрелся на пятьсот рублей, которые ему кинули, как казалось, за просто так. Хотелось топнуть лапкой и следом побежать за щедрым мажором, правда, посетила идея получше. В третьем переходе, где никого собирающегося и просящего деньги не было – Глеб примостился у стены. Строить из себя бомжа с просьбой дать денег на покушать – не вариант. За военную форму кто-то отлупит, точно получит по шапке, которую, к счастью, снова забрали и положили на склад со словами "вы, долбоёбы, три берета проебали за один день, будете в следующий раз сами себе шить". Кто проебал ещё два берета – Глеб не знал. Спрашивать не рисковал. В печальном переходе холодно светили лампочки, над головой вечно гудели машины, люди нечасто бегали туда-сюда, ни на кого не глядя. Открыта была шаурмечная, возле которой стояли пару человек, и вейп-шоп, коих по дороге до третьего перехода, Глеб со скуки насчитал десять. На пятнадцатом сбился со счета и начал заново. Ещё чуть подальше на коляске сидел мужик, жалобно заглядывал всем в глаза и собирал себе на лечение. Или не себе, или не на лечение – Глеб на его маленькой табличке из картонки не разглядел. На сбор пожертвований выделил берцы. Ноги на холодном бетоне мёрзли, от того пританцовывал немного невпопад. – У ку-у-урского вокзала... – печально затягивает песнь, перетаптываясь с ноги на ногу. Чтобы не подумали, что мёрзнет – в такт своим топтаниям ещё дёргался корпусом и пытался двигать руками. Выходило не очень. – Сто-ою-ю-ю я ма-а-аладо-ой.... ПОДАЙТЕ ХРИСТА РАДИ, – взывает, прикрыв глаза. Слышит, как с хохотом кто-то подходит и бросает копейки в берцы. От того увлекается ещё больше. – ЧЕРВО-О-ОНЕЦ ЗО-О-О-ОЛОТО-ОЙ! На третьем круге услышал щелчок камеры, на шестом – всё-таки открыл глаза. Люди скорее пугались и обходили стороной, чем сочувствовали бедному рядовому. От того выл про червонец чуть ли не надрываясь. На пятнадцатом круге остановился. Из ботинок выковырял рублей тридцать мелочью. Замёрз стоять на голом бетоне, устал дёргаться, уже и горлу было неприятно –но такси за тридцать рублей только нахуй пошлёт. А автобусы до военной части явно не ходят – что-то печально подсказывает изнутри. Песнопения продолжились. После двух Цоев, одного Моргенштерна и четырёх Тим Белорусских, принёсших только две угрозы переломать ноги со стороны прохожих – вернулся к проверенному варианту. Снова завыл про золотой червонец – кинули ещё рублей десять. "Аудитория потихоньку появляется. – довольно мыслит Глеб, боковым зрением приметив фигуру, долго следящую за выступлением. " Когда поворачивается в сторону фигуры – краснеет, белеет и вовсе отворачивается в сторону другой части перехода. Неизвестно, как долго Серафим следил за своим подопечным, но известно, что с заинтересованным ебальником. Бросают ещё мелочи – Глеб снова отвлекается на свой заработок. Это сейчас важнее, чем рожа старшего сержанта, бегающего по свиданиям. Будто ему двух мужиков не хватает, кобелина. После ещё звона монет – ближе к Глебу подкатывается тот самый мужик на коляске. – Эу, – прерывает явно талантливое исполнение попрошайка. Серафим на фоне и не шелохнулся. – Ты переходы не попутал? – У ку-у-урского вокзала.... – снова тянет Глеб, стараясь задрать голову повыше, чтоб не видеть наезд. Правда, слышать всё равно продолжает, даже если голову задирает до потолка. – Слыш, сука, вокзал! Я с кем разговариваю, блять? Глеб всё равно игнорит. Но со временем аудитория собирается под стать тому, кто доебался заранее. Глеб замолкает в тот момент, когда трое цыган, пятый год беременная женщина и мужик на коляске уже закрывают солдата от внешнего мира. – Ты слышишь сука, нет?! – мужик с коляски внезапно подскакивает. У Глеба колени подкашиваются – почти приседает на землю, закрывая голову. Амбал на полторы головы выше Глеба норовит сделать шаг поближе и своей грудью размазать ВДВ'шника по стене перехода. Его обратно на место усаживает одна из цыганок. – Ты чё, дурак? Увидят! – давит на плечо. Мужик осаждается. Глеб прижимается к стене, не зная в какую сторону выгоднее бежать, схватив берцы с кровно заработанными копейками. – На кого работаешь? – женщина подступает ближе. Глеб сглатывает. Печально, что даже тётка, гадающая в переходе, будет крупнее Глеба. Своим пятым размером точно задавит. – На государство. – едва проглотив ком в горле, отвечает всё равно писком. Такой ответ никого из присутствующих не устраивает. Серафим следит за происходящим со стороны. – Какое, сука, государство? – включается бабка басистым, чисто мужским голосом. Все расступаются, подпуская её ближе. Глеб невольно улыбается – хоть кто-то слабее его. После этой улыбки, кажется, тяжёлой тростью раздробили колено – Глеб айкает и скатывается на землю. – На кого работаешь, спросили?! Переход не перепутал?! Ситуация безвыходная. Глеб смиряется со своей смертью, пусть и такой жалкой – от рук бабки, цыганок и колясочника. Размышляет о том, что если убьют, то можно и на службу не возвращаться. Хоть какой-то профит. Спасение является оттуда, откуда и не хотелось – за локоть подхватывают, подбирают берцы и уводят, вслед крикнув как можно злее и басистее: – На меня! Очухался уже в машине с мелочью в берцах. Берцы на ногах. Совершенно не понял и не запомнил, как шли. В этом же состоянии явно обуться не мог – значит с этим разбирался Серафим, жующий фильтр сигареты и одной рукой крутящий баранку. За окном потихоньку начинает мелькать лес перед частью. Глеб оглядывается – надо же. Даже на такси не пришлось плясать весь день. – И сколько заработал? – спокойно спрашивает, улыбаясь. – Тебе столько и не снилось. – язвит и отворачивается к окну. Утыкается в стекло носом. – Да-а-а, десять рублей мне никогда не снились. – улыбается довольно. На одной из кочек Глеб умудряется стукнуться зубами об стекло. – Тебе, наверное, надо было бубен принести. Может, заработал бы побольше. – В следующий раз привезёшь. – бездумно выпаливает, не поворачиваясь. – Надо же, а это была не единоразовая акция? – Серафим с улыбкой кидает взгляд на Глеба. Правда, в ответ Глеб только отворачивается ещё больше. – Ну тогда в следующий раз сам будешь от цыганок убегать. И песни новые выучить не забудь. – Да блять... Да ты.... Да блять! – взрывается. От резкого взмаха руками – Серафим чуть дёргает руль. Машина непонятно резко дёргается на дороге. Последующая поездка проходит в тишине. Глеб не брызжет ядом, потому что не хочет въебаться кому-то в зад и идти пешком, Серафиму машину жалко – лучше уж просто спокойно вести, нежели уклоняться от припадочного, машущего во все стороны своими граблями.

***

Андрей же, с самым довольным видом, всю дорогу ел чипсы, запивая каким-то ситром. Хотелось мороженного, хотелось домой, обратно на пары сидеть на задних партах. А когда вернулись в часть, мечты разбились о взгляд прапорщика с порога. Так же стоял, замученный жарой и явно не самым лёгким оружием на плечах. – Здравия желаю. – Фёдор с важным видом и коробкой с щедрым и явно полезным в армейских условиях подарком, отдаёт честь другому Феде. Феде, у которого глаз дёргается от времени на посту и такой беззаботности. – Близнецы. – ворчит прапорщик, поправляя на плече автомат. – Не отличить прям вас, две капли воды. – Разнояйцевые. – выдает Андрей, протаскивая Фёдора мимо поста. Правда, можно было и понежнее – никто особо не препятствовал сему жесту, пропуская гражданского на территорию части. – Ты хочешь чтоб я служил с тобой? – Фёдор таки добродушно улыбается, попутно шлёпая Андрея по заднице. Презент спокойно держит одной рукой. – Пенсионеров не берут, и не надейся. Экскурсию тебе проведу. Андрей по части скакал вдохновлённо, чудом ускользая от взглядов старших по званию. Вот тут нас каждое утро собирают и что-то орут час, но я ни разу не слушал, вот тут стоят танки, абсолютно неважно, что это ни разу не танки, а тут я в обморок упал, а тут Глеб набил себе сотрясение, а это... Андрей задерживается перед сараем. Всплывающими уведомлениями в голове проносятся воспоминания об этом месте и происходящих в нём событиях. Вспомнился Глеб, которого бросили на произвол судьбы в центре Торжка. Вспомнился Серафим, который сначала очень интересно клеил с Андреем обои в канцелярии, потом обжимался с Глебом. – Так чё это? – Фёдор приоткрыл скрипучую дверь. На эту картину Андрей смотрел недолго. Окинул взглядом двор части и затолкал Фёдора в сарай, заходя – закрыл за собой дверь. Коробка оказалась на полу. – А это сарай. – в полутьме, освещенный только слабым светом из маленького окошка под низким потолком, Андрюша прижимался всем телом, улыбался довольно. – Здесь происходят, ну... Разные вещи. Фёдор задумывается. Смыкает руки у Андрея за спиной, прижимая его поближе. Задумываться перестает тогда, когда Андрей впивается с поцелуем. Ведёт языком по губам, сплетается с языком Фёдора, обнимает за шею и почти виснет. За спиной дребезжат банки на стеллаже. Андрюша отстраняется, смотрит в глаза. И самый романтичный момент, который можно было создать в этом сарае, прерывает вопрос: – А разные вещи – это какие? Андрей загадочно улыбается. Отстраняется, делает шаг назад. – Продолжим экскурсию? Ответа не ждёт – толкает дверь и утаскивает дальше по части, Фёдор едва успевает подхватить несчастный подарок. Тут мы курим, тут мы тоже курим, и тут курим, мы вообще курим по всем кустам – и отчего-то Фёдору кажется бесконечно забавным то, что вроде как прячутся – но сожженая окурками кора дерева всё равно выдает импровизированную курилку. В казарму ведёт осторожно. Эхом несутся шаги, эхом несётся шёпот Андрея – вот тут педик, ой, медик, а тут столовая где Глеб нахуячился, тут мы спим – тащи коробку, сейчас будем прятать. Стоит только завернуть – по коридору грозно разносятся шаги лейтенанта. С тихим стуком за спинами закрывается дверь холопской почивальни, аккуратно под кровать закатывается коробка, чётко подходя по размерам. – Хочешь сказать, на этом ваша часть... Всё? Заканчивается? – Фёдор скептично изогнул бровь, усаживаясь на кровать Глеба. Та тихо скрипнула, жестокими пружинами ударяя по заднице. – Ну, в казарме есть ещё канцелярия, но я не рискну туда вести. Если там нет прапорщика и Серафима – значит кто-то другой обосновался. Не рискну. – укладывается на свою. Фёдору непонятно, как спина этого ребёнка выдерживает такую жёсткую кровать. – В канцелярии я был дважды. – И как там? – Весело. – лаконично увиливает от ответа. Методы у Серафима были весьма радикальные в попытках примирить двух ВДВ'шников. Спустя минут пять бессмысленного обсуждения пружины в кровати Глеба, агрессивно впившейся в Фёдора, сам хозяин кровати явился в часть. Явился в спальню и, угрюмо оглядев присутствующих, прошагал до кровати Кирилла, падая на неё чуть ли не полуживым. Колено, нагло подбитое бабкой, всё ещё давало о себе знать. – Чё, пешком пришёл? – Андрей обращается не поворачиваясь. Фёдор не вмешивается. – Цё, песьком писёл? – передразнивает Глеб, обнимая чужую подушку. – Я знал, что ты пидор. – Люди общаются с себе подобными. – голову поворачивает к Фёдору. Тому это высказывание явно не очень нравится – будто камень в евойный огород. – И ебутся тоже, да? – Именно для этого сарай? – всё-таки встряет "брата-близнец". – Конечно. – Глеб Андрею слово вставить не даёт. – Для того чтоб еба-... Ровно в ебальник, высунувшийся из подушки, прилетает другая подушка. "Сука ты" – только и шипит Глеб перед тем, как кинуться с этим же предметом государственного имущества на Андрея. Разнимает двоих уже лейтенант, за воротник оттягивая Глеба. – К рядовому Викторову бабушка, гражданских прошу на выход. Втроём весьма печально покидают казарму. Завидев на пороге бабушку с цветастым пакетом. Ей же навстречу кинулся Глеб, вешаясь на шею чуть ли не плача. Серафим, доселе разговаривавший с Федей, обращает внимание на происходящее у ворот. Федя вздыхает ещё тяжелее. Серафим, с самым довольным видом, подходит чутка ближе. – Ну что, откопались уже? На лице бабушки возникает бесконечное возмущение вперемешку с непониманием. Глеб мысленно укатился под асфальт. – Молодой человек, что за разговорчики? – женщина хмурится. Глебу в руки прилетает пакет, гремящий банками. Там взглядом внук находит огурцы, варенье и варёную сгущёнку. Варёную явно дома. – Да так, – так же довольно смотрит на Глеба. – У внуке спросите, он вам точно всё объяснит. – Глебонька? – недовольный бабушкин взгляд переходит на Глеба. – Это... Армейский сленг, бабуль, – улыбается неловко. Серафим успевает вернуться к любимому прапорщику. – Чаво? – Я тебе позже объясню. – пакет укатывается на локоть, когда Глеб снова бросается обнимать близкую родственницу и умолять забрать его из этого странного летнего лагеря.