Бегущие домой

Может, его разбудил прогнувшийся матрас, а может, само ощущение чьего-то присутствия в комнате. Маккласки вздрогнул, и на Ноя уставились его огромные серо-голубые глаза, ясные, сосредоточенные, будто он не спал, дожидаясь, когда придется обороняться от нежданных гостей. Что бы ни сжали машинально его пальцы, спустя пару секунд они расслабились, а рука выскользнула из-под подушки. «У тебя не происходит коротких замыканий в башке от постоянного перенапряжения?», — подумал Ной, прокрутил дротик между пальцами и бросил в мишень на стене. Острый наконечник клацнул об оперение другого, который уже торчал в центре, — и дротик отлетел за комод. Комната не изменилась с тех пор, как из нее съехал Рой Остин. Та же мишень на стене с пришпиленным поверх кривым рисунком и подписью «Ной — сука», плакат-календарь в стиле аниме за прошлый год над кроватью. Ничего не изменилось. С той лишь разницей, что теперь комната Роя Остина, как нетронутый музейный экспонат, в горло кричала о том, что в ней живет Льюис Маккласки — он не оставил здесь ни единого следа. Наверное, и чемодан не разбирал, просто пристроив в шкафу. — Сегодня снова отдыхаешь, — сказал Ной. — Мне не нужен отдых, — хрипло отозвался Маккласки, сев в кровати и накинув одеяло на плечи. — Нужен, — возразил Ной. Последние три дня Маккласки не вылезал из тренажерного зала и все свободное время проводил на поле. — Матч через неделю. У тебя в арсенале фастболы, средний слайдер и черновой вариант керва. Пока этого достаточно. С завтрашнего дня будем тренироваться со всеми — под руководством Баллок. — Я думал, мы доработаем керв. — Маккласки неуютно поежился, кинул на него угрюмый взгляд исподлобья. — Нет времени. — Ной качнул головой. Взял с тумбочки еще один дротик и, прицелившись, отправил в незанятый край мишени. — Лучше малый и хорошо отработанный арсенал, чем полный набор дерьма. — Еще целая неделя, — сказал Маккласки с укором, дернув плечами и скинув одеяло. Ной задумался вскользь о том, что футболка с логотипом «Парка Юрского периода» в прошлый раз казалась куда меньше того безразмерного мешка, который сейчас болтался на Маккласки. Горловина провисала до острых ключиц. — Мы можем… — Мы не можем, — перебил Ной резко, — игнорировать тот факт, что ты человек, а не автомат для подачи бейсбольных мячей. — Он добавил ядовито: — Тебе не нравится, когда я так говорю, но опыт Адама показывает вроде, куда приводит непрерывное давление. Маккласки промолчал и надулся. Выражение его лица в этот момент очень красноречиво намекало, что он борется между желанием поспорить и напомнить, по какую часть горла сыт сравнениями, и нежеланием препираться на голодный желудок. Розыгрыш карты с именем Адама — ублюдочный прием, но работал он безотказно. Все затыкались. Разве что Маккласки слетал с темы не из-за гребаного такта, а из-за задетой гордости. — Ты его любил? — вдруг спросил Маккласки. Вопрос уязвил больнее, чем Ной думал, и он дернул подбородком, отгоняя липкий туман бессильной злобы. Как долго Маккласки носил в себе это любопытство? Не понимал и хотел узнать, каково это — вспоминать о брате с тоской, а не страхом? Что ж. Вряд ли ответ Ноя — именно то, чего он искал. — Недостаточно. Перед Ноем стояла только одна задача: сделать свою жизнь максимально комфортной. Ведь чем ярче сияет звезда, тем меньше фокус на том, что происходит в ее тени. Ной любил Адама, как любят игрушку, которая попадает в лапы азартного коллекционера, отвлекая внимание от старой, не напичканной кучей интересных функций, механизмы в которой работают исправно, но не выдают ничего поразительного. С тех пор, как Адам начал бросать, отец не смотрел в сторону Ноя. Ему резко стало плевать, где и с кем он гуляет, гей он или натурал, выходит ли он сам на поле, какие он пишет стихи — главное, что работает вместе с ним над величием Адама. И Ной делал все, чтобы эта свобода не кончалась. Все, что подвело Адама к роковой черте. Это сложно назвать любовью. Это так чертовски просто назвать убийством. «Мне никогда не отмыться от его крови, — подумал Ной с содроганием, взглянув в лицо Адама, выросшее из мелких трещин неровно лежащей на стене краски. Не потерявшее в четкости, все такое же застывшее и сосредоточенное, мертвое еще при жизни. — Теперь он моя тень». — Я не любил Грейсона, — сказал Маккласки тихо, и лицо Адама вновь рассеялось и стало обычными шероховатостями посредственного косметического ремонта. — Никогда и никак. Вообще всех их не любил. Я даже не знаю, что это такое… — Маккласки запнулся, будто вспомнив, с кем он, и резко перевел тему: — Мне пора на пробежку. Уж это мне можно? — Да. — Ной поднялся и, не дожидаясь просьбы, вышел в коридор, закрыв за собой. Постоял немного у двери, прислушиваясь к шорохам сборов по ту сторону. «Ты сказал, дело было не только в оружии». Ной прикрыл глаза. В висках жарко пульсировала кровь. Он привык жить от инстинкта до инстинкта, от прихоти — до очередной. За ним давно не следили, ему никто не читал нотаций и не давал отеческих советов за чашкой кофе, не начинал разговоры со слов «Помню, мы с твоей мамой…». Но Финнеас ошибался. Все это ни капли не напоминало историю с Найджелом, историю с Таннером Бладом или другими. Маккласки сказал, дело было не только в оружии, и Ной слишком хорошо уловил, не зная наверняка, что это значило, чтобы позволять себе думать в привычном ключе. Теперь Ной ощущал ежедневно горечь уплаченной за эгоизм цены: этот яд он пил на каждом новом глотке. А может, эгоизм сквозил даже в том, как настойчиво, с мнимым благородством порыва он пытался ему не следовать. «Милая Джейн, помнится, ты писала, — подумал Ной с сардонической, лишенной веселья насмешкой, развернувшись и направившись к лестнице, — что барышни любят время от времени разбивать себе сердце. Удручающая однобокость Георгианской эпохи, а?»

***

«Надо потрахаться», — напечатал Ной в строке набора сообщения, занес палец над кнопкой отправки, но взгляд невольно дернулся выше экрана телефона — и уткнулся в угрюмое лицо сидящего напротив Маккласки. Тот без энтузиазма ковырял вилкой соевую котлету и делал вид, что слушает излияния Уэлша о слетевшем рекламном контракте с брендом уходовых средств. А может, действительно слушал. Ехидные замечания, по крайней мере, вворачивал к месту. Маккласки не поднимал взгляда от тарелки, но воображению Ноя от секунды к секунде казалось, что смотрит в ответ и в упор. «Ты бесишься, — уточнил нарисованный кистью мысли Маккласки, ткнув вилкой в его сторону и усмехнувшись пренебрежительно, — потому что тебе нельзя меня хотеть? Сочувствую». «Надо потрахаться», — подумал Ной раздраженно, но, посмотрев на имя Найджела в верхней части экрана и его мелкую фотографию в кружке, поморщился и стер сообщение. Он не спал ни с кем с начала лета. Первый настолько долгий перерыв с тех пор, как он использовал припрятанную в бумажнике резинку — и после носил там для удобства, а не тупорылого хвастовства. Ной снова чувствовал, что хочет. Вчера в душе он вспомнил вкус удовлетворенного желания через искрящуюся в крепко смеженных веках боль. Только чувству сопутствовали невыносимые сомнения. Ной ненавидел себя за трусливо допущенную мысль использовать Найджела — снова. Ненавидел себя за то, что набирал это сообщение в трех разных чатах за последнюю неделю — и палец застывал над кнопкой отправки. Ненавидел само желание. Ненавидел шаткую неуверенность в том, чье имя может слететь с языка. Всех, с кем он спал, и самого себя — Ной ненавидел до дрожи. За беспечность, с которой забывалось удовольствие, застегнутое на молнию вместе с ширинкой. За то, что не пресытился и не воспитал в себе загодя отвращение к сексу. И плевать, что тогда Ной не знал, к встрече с кем готовится. Он просрал все шансы на убойный марафон. И теперь пожинал плоды. — Уверен, ты был бы нежен, — прошептал Маккласки, подняв глаза от тарелки и отправив кусок соевой котлеты в рот. Смахнул языком крошку с уголка пухлых губ и добавил серьезно: — Ты знаешь мое тело уже практически наизусть. Ты регулярно касаешься меня. Трогаешь, направляя. И думаешь… — Звон посуды и гул разговоров за столом стихли. Все посмотрели на Ноя, даже Тони. Маккласки склонил голову набок вслед за выбившейся из-за уха каштановой прядью, держа Ноя в страшном оцепенении прозорливым взглядом больших серо-голубых глаз. По его губам расползлась понимающая грустная усмешка. — О, ты думаешь, Сэлман. Я знаю, ты думаешь теперь, когда вытащил из меня правду, что знаешь, как поступить правильно. Думаешь, что это так благородно — молча представлять все это только у себя в голове. Ты ведь считаешь, что ты лучше Грейсона? — Хватит! — взорвался Ной, вскочив из-за стола и опрокинув стул. Сердце зашлось в груди частым боем, по зудящим венам дрожащих рук потек расплавленный металл вместо крови. — Хватит, не надо! Звон посуды и гул разговоров за столом моментально стихли. Все посмотрели на Ноя, даже Тони. Маккласки и Уэлш прервали спор и дружно вскинули головы. Ной отвернулся. Сил не хватило заглянуть Маккласки в лицо и, возможно, обнаружить там отвращение. Таких ярких сбоев воображение не давало давно. С начала лета, когда призрак Адама следовал за ним неотступно, толкая на приступы неконтролируемого бешенства, битье бутылок о стекла и драки со стенами. Голова раскалывалась, в груди нестерпимо горело. — Ной, ты чего? — тихо спросил Финнеас, и Ной только теперь заметил, что он вскочил тоже. В родных карих глазах светилась неприкрытая тревога. — Ничего, — выдавил хрипло Ной. — Не хочу ужинать. Не ходи за мной. — Но… — Отвали, Финн. Он поднял стул и, не обращая внимания на оклик Блада, рванул из кухни. Коридор плясал перед глазами. Боль в груди не унималась. Ной шел, на ощупь отмеряя повороты, пока не уткнулся в дверь и не ввалился в гостиную, рухнув на ковер и растянувшись на нем спиной. Дышать стало чуть легче, но голос воображения все еще звучал в голове. Он чувствовал, что с Маккласки что-то не так, с гребаной ночи посвящения и его дыхания напропалую под четкие непримиримые команды. Стоило дать по тормозам еще тогда. Стоило сказать себе держаться от него как можно дальше. Но Маккласки задевал его. Как сонет с перепутанными словами. Как загадка, требующая ключа. Как тот, кто летел к нему, будто мотылек на огонь, не боясь опалить прожженные, израненные крылья. «Ты картина эпохи Ренессанса, — подумал Ной с трепетом отчаяния, посмотрев на лампу на потолке до рези в глазах. — И однажды об этом узнают люди. Однажды ты покажешь миру шедевр, который скрывается под слоем варварски втертой поверх краски. И я не буду тем, что помешает тебе. Я не позволю себе этого. Никогда». Половица у порога скрипнула. Дверь закрылась с приглушенным осторожностью движения щелчком. — Я просил не ходить за мной, — процедил Ной. Финнеас не ответил. Он подошел, опустившись на колени рядом. Ной не видел его за ослепительным светом лампы, бьющим по глазам. Пока не прокрутилась с характерным звуком крышка на горлышке бутылки, а сильная рука не схватила его за плечо, потянув рывком и заставив сесть. В нос ударил запах джина — Маккласки, не Финнеас, поднес сложенную чашкой ладонь к его лицу и коротко приказал: — Дыши. Судорожный вдох обжег легкие. Знакомый, изученный досконально запах защипал ноздри. Холод мокрого прикосновения ребра ладони Маккласки к его лицу. Ощущение, будто его вытащили с глубины и бросили грудью о скалы, подарив шанс продлить прекрасную агонию жизни. В ночь посвящения Ной подумал, что уже одно это. Стоит отсрочки решения держаться подальше. Стоит того, чтобы взяться за карандаш и новый лист бумаги. Маккласки вцепился пальцами в его подбородок, пролив джин на штаны и футболку Ноя. Заглянул в его прояснившиеся от ярких пятен глаза и спросил серьезно: — О чем ты думал? — Ной открыл было рот, чтобы огрызнуться и сказать, что не собирался сносить стул и портить всем аппетит, но Маккласки, кажется, имел в виду другое, потому что добавил: — Обо мне? — Ной молча дышал тем, что осталось на его пальцах, не находясь с нужным ответом. Губы Маккласки дрогнули. Он сказал: — Я так и понял. То, что случилось между мной и Грейсоном — не твоя головная боль… Ты заглядывал в папку, да? — Нет! — Предположение отвесило Ною отрезвляющую оплеуху, он схватился за запястье Маккласки, не успев остановиться. Тот не дернулся, продолжив пытать Ноя хмурым недоверчивым взглядом. Финнеас предлагал, но Ной не собирался сравнивать слова Маккласки с отчетом: знал, что сухость официальных формулировок не даст ничего, кроме тошноты и ненужного стимула для воображения. — Я не копаюсь в чужом прошлом без спроса, ясно? — Отлично. — Маккласки не двигался. Ной чувствовал, как неспокойно пульсировала венка на его запястье, тепло его кожи. Видел тень растерянности на его худом, красиво очерченном лице. — Потому что ничего… такого, — он странно протянул слово, будто обнаружил в нем нечто, чего не замечал раньше, — не было. Я смог себя защитить. Знал, чего он хочет: Грейсон сказал. Не один раз. Но не дал ему этого. Никому из тех, кто пытался. Конец… истории. — Я не просил тебя говорить, — сказал Ной обреченно. — Ты не обязан был. Он не испытал и отдаленного намека на облегчение. Маккласки мелко трясло, и виной тому был только Ной. Даже если не собирался, он тянул из Маккласки ответ за ответом. Но что более странно — тот позволял себе откровенность. Не с Уэлшем — с ним. Уже не единожды. — Знаю. — Маккласки сел на пятки, по-прежнему не вырывая запястье из хватки. Смахнул свободной рукой прядь, зацепившуюся за край губ. Необычная растерянность все светилась в глубине его больших глаз, когда он произнес сбивчиво и еле слышно: — Ты… и Найджел Вуд. Вы… с ним… Дверная ручка провернулась, заставив Маккласки вырваться и отпрянуть к дивану. На пороге стоял Конни с телефоном в руке. Он посмотрел на Ноя и процедил, от негодования давясь британским акцентом: — Я позвонил Фионе. Конни лишь задел взглядом бутылку, опрокинутую на ковер, и пятна джина на футболке и штанах Ноя. Стиснул телефон в правой руке, левой — размотал повязанный вокруг шеи шелковый шарф, который его явно душил, плевав на то, что показал россыпь лиловых засосов на тонкой коже. — Зачем? — голос Ноя от сковавшего горло напряжения проскрипел хуже стеклянных осколков под подошвой. Стоило представить, как может сказаться один звонок на должности тренера питчеров, в которую он еще не вступил. — Скажи спасибо, что я не набрал Баллок! — рявкнул Конни. Ной не решился спорить. Спустя два года он слишком ясно помнил, каков Констанс Винтер в драке, не только на словах. И не хотел повторения. Не сейчас, пока в ушах шелестел удивленный шепот «Ты… и Найджел Вуд. Вы… с ним…». Откуда пришелец узнал? Что подтолкнуло его к вопросу? Конни приблизился, угрожающе нависнув над Ноем и отвоевав обратно безраздельное его внимание. Отчеканил жестко: — Фиона не скажет Линде. Если ты, черт подери. Возьмешь себя в руки. Успокоишься, сукин ты сын. И поговоришь с ней о своих проблемах, что бы тебя ни заставляло орать посреди ужина и сбегать. Ты понял меня? Ной механически кивнул. «Фиона не скажет Линде». Как бы Конни ни был зол на него, его несносное доброе сердце не позволяло жестоко обрывать планы Ноя на тренерство. Оно нужно ему было как воздух, как то, что помогало бы держаться и чувствовать себя полноценным, приносящим не только разрушение, но и пользу. И Конни ни на секунду не забывал об этом, даже несмотря на то, что гнев распирал его изнутри, мешая говорить уравновешенно и с привычной снобистской растяжкой гласных. Он как-то уломал Фиону приехать в кампус, сохранив визит в тайне. — Льюис, — Конни нацелился на Маккласки, вжавшегося лопатками в диван. — Живо к Таннеру. — Но… — попытался возразить Маккласки, покосившись на Ноя. Тот предупреждающе покачал головой. — Ладно. Маккласки поднялся и прошмыгнул в коридор. Его шаги очень быстро растаяли по направлению к кухне. Конни швырнул шарф на журнальный столик. Содрал резные запонки с манжет, отправив следом, закатал рукава бледно-розовой рубашки. Подошел к дивану, опустившись на него с размаху, но не изменив превосходной осанке. Под пришибленным взглядом Ноя запустил пальцы в светлые волосы, хорошенько их растрепав, и выдохнул с чувством: — Блядь. — Прости, — произнес Ной, подтянув колени к груди и уткнувшись в них подбородком. Он все еще чувствовал давление пальцев Маккласки. Это искреннее изумление в его глазах. «Ты и Найджел Вуд». Что даст ему эта информация? Но главное — когда он успел заметить? Тренировки с запасным составом можно по пальцам пересчитать. Количество раз, когда Найджел и Ной переглянулись, вряд ли далеко отошло от нуля. — Не стоит, — вяло огрызнулся Конни, оставив волосы в покое. Взъерошенным он выглядел еще юнее. Он откинулся на диванную спинку, посмотрел на часы над плазмой, явно прикидывая, как скоро Фиона доберется сюда по забитым к вечеру пробками дорогам Грин-Бэй. Уточнил с намеком на светский интерес: — Что здесь делал Льюис с бутылкой джина? — Облил меня и хотел развести костер. — Ной дернул за мокрую штанину. — Ной. — Мы с тобой не на том уровне доверия, — напомнил Ной устало, — тебе не кажется? Эмоциональная вспышка выпотрошила его. Вопросы, роящиеся в голове, не умолкали, перебивая друг друга. Но только сейчас Ной смог расслабиться, вспомнив честное — нехотя — признание. Грейсон не успел сделать ничего из того, чего Маккласки не хотел. Но ублюдок пытался. «В твоих интересах, — подумал Ной, содрогнувшись, — быть мертвым, приятель». Пусть Ной не произнесет этого вслух никогда, но продолжит считать. Как считал задней мыслью с первого праздного любопытства и дразнящего предложения побросать мячи в неподходящий день, когда Маккласки назвал его эпатажным уебком. Как считал, успокаиваясь от его рук и подаренного молчания на пляже. Как считал, работая с ним на поле и в тренажерном зале. Заводясь и вспыхивая от его манеры пиздеть слишком много, впахивать до полного изнеможения, доверяться на растяжках до отключки собственной воли. Притягивая его, как огонь тянет глупого мотылька. Потому что в нем что-то было. Потому что он хранил в себе нераскрытое величие потенциала. И потому что Маккласки задевал его — как задевали произведения искусства. Потому что из-за него Ной снова мог писать стихи и чувствовал что-то кроме боли и злости. «Этот пришелец мой. Я отгрызу голову любому, кто его тронет. Включая себя. Он был здесь, чтобы убедить меня в этом окончательно, Винтер, только и всего». — Не твое дело, Констанс, — добавил Ной убежденно. — «Если бы мисс Бингли знала, какую боль она причиняет этим намеком, она, безусловно, остереглась бы его высказать», — пробормотал Конни со слабой усмешкой, уставившись на запонки на журнальном столике. — Ты разговариваешь со мной цитатами Джейн Остен?.. — с подозрением уточнил Ной, исподволь разглядывая его ровный профиль. — Удивительно, что именно на этом языке, — ответил Конни мягким, полным глубокой задумчивости тоном, — говорит душа Ноя Сэлмана. А не, скажем, на языке справочной литературы по динамической анатомии. — Констанс… — Ной просто позвал его по имени, не намереваясь сказать что-то конкретное. Между ними двумя всегда тянулось незримое напряжение, и вряд ли оно планировало когда-либо раствориться бесследно. Однако Ною казалось — лишь иногда, — что он мог бы испытывать симпатию к Констансу Винтеру. Как минимум из-за его превосходного вкуса. — Знаешь, — со смешком заметил Конни, метнув на него хитрый прищур, — если бы я допускал мысль о конкуренции, ты был бы первым в списке угроз… Но тогда я просто не удержался от возможности надрать тебе зад. — Всегда подозревал. — Ной скупо усмехнулся. Конни поднялся, вновь замотал шею шарфом и вернул запонки на манжеты, раскатав рукава рубашки. Провел ладонью по волосам и объяснился коротко: — Фиона написала. — Он показал телефон. — Уже здесь. Поговори с ней. Мы все рассчитываем на тебя. Поэтому… будь в порядке, ладно? — Как прикажете, капитан. Ной проводил его взглядом до порога. Мысль о разговоре с Фионой приободрила, и он знал, с чего начнет, чтобы сказать о себе, но не раскрыть ничего из личных данных Маккласки. Для начала Ной покажет Фионе свой новый стих. И они вместе решат, как двигаться дальше.